Читать книгу Свет под снегом - Группа авторов - Страница 3

Отец вернулся с рассветом. Его тень легла на порог раньше, чем он сам появился в дверном проёме. Он шагнул внутрь – медленно, как человек, долго шедший сквозь бурю. Шуба свисала с плеча тяжёлым грузом: мокрая, потемневшая, покрытая пятнами, не требующими объяснений.

Он закрыл за собой дверь и замер, опираясь на стену. Плечи вздымались тяжело, дыхание рвалось наружу хрипами. Несколько секунд – тишина. Затем он двинулся к очагу, будто в уме отсчитывал каждый шаг. Под ногами хрустел застывший снег, принесённый на подошвах.

На лавку он опустился, не обернувшись. Руки бессильно повисли, лицо – выжженное, обветренное, бескровное – застыло без выражения. Только глаза… В них было что-то сломанное.

Я не узнавала его.

Раньше он всегда первым входил в избу и громко звал нас к очагу. Садился ближе к пламени, протягивал ладони к теплу и смеялся. Ветер, снег, охота – всё это было для него игрой. Он рассказывал, как следил за кабаном или как встретил лису, будто нарочно заманивавшую его в чащу. Он был силой, опорой, тем, кто возвращался с добычей – усталым, но целым.

А теперь он просто смотрел в огонь.

Мать бросилась к нему. Ткань её сарафана шуршала, как трава в сухую бурю. Она схватила его за запястья, затем за плечи – пальцы метались в поисках ран, не зная, где остановиться.

– Макар… – её голос звучал ровно, но внутри натянулась струна. – Что там случилось? Скажи.

Он молчал. Посмотрел на огонь и медленно протянул руку, подбросил несколько щепок в тлеющие угли. Движение – неосознанное, выученное. Как единственное, что ещё оставалось ему под силу.

С его рукавов капало. Одна капля за другой. На пол. На дерево. На полено, забытое у очага. Тёмные. Тяжёлые. Как память, которую не стереть.

Я стояла в стороне, и сердце билось медленно, но тяжело. Хотелось спрятаться, но тело не слушалось. Пальцы вцепились в подол рубахи, глаза не могли оторваться от отца.

Мать снова заговорила – тише, с надрывом. Но он не отвечал. Только дышал. И смотрел в огонь, как в ту точку, где, возможно, осталась часть его самого.

Её руки дрожали.

Я решила, что должна хоть чем-то помочь. Взяла чан с водой, тряпку, и села рядом с отцом. Мои руки были холодными, но я осторожно обмыла его пальцы, затем запястья. Кожа была грубой, но горячей, как будто всё тепло его тела ушло в ладони, чтобы удержать его здесь, в нашей избе, а не оставить где-то там, в глубине леса.

Мать металась по дому. Её шаги казались шумными, но я видела, как она всё время косится на отца. Она взяла старый кафтан, начав чинить оборванный край. Игла проскользнула мимо ткани, и я услышала, как она раздражённо выдохнула.

– Иди помоги мне, – вдруг сказала она, но её голос дрогнул.

Я подошла ближе, взяла ткань из её рук. Мы молча сидели бок о бок, но, между нами, будто выросла стена, за которой прятался страх. Её движения были быстрыми, почти нервными. Игла мелькала в её пальцах, а затем остановилась. Мать отложила работу и наклонилась ближе.

– Ты не должна спрашивать его, что случилось, – сказала она тихо, но в её голосе прозвучала просьба.

Я хотела ответить, но не смогла. Её взгляд, полный тревоги, говорил больше, чем слова. Она боялась. И теперь я это чувствовала.

За окном медленно растекался свет нового дня. В это время соседи уже начинали свою суету – стук топоров, шум лопат, но в нашем доме было тихо.

Позже мы узнали – с той охоты вернулись не все. Я слышала, как мать говорила с соседкой, приглушённо, настороженно – словно сами слова могли разбудить беду.

А потом пришёл старейшина.

Собрал народ на сходном месте – там, где летом звенели песни и играли дети, теперь стояли люди: сжав плечи, с опущенными головами. Я, притаившись у стены ближайшей избы, вжалась в холодное дерево и прислушалась.

– Зверь, – произнёс он.

Слово, простое и страшное, застыло в воздухе. Он выждал – дал каждому почувствовать, как оно звучит, прежде чем продолжить.

– Это не зверь, которого можно отогнать огнём. Не плоть, которую можно победить силой. Это… отголосок. Память. То, что забыли мы, но не забыл лес.

Он не кричал. Говорил негромко, хрипло, но его слышали все. Не ушами – изнутри.

Каждое слово ложилось в грудь, как груз.

– Зверь двигается без звука. Появляется там, где его не ждут. Не берёт всех. Берёт тех, кто не успел понять.

Оставляет тех, кто должен помнить.

Толпа замерла. Я видела, как одни прятали глаза, другие – искали его взгляд, надеясь найти в нём спасение. Но в нём не было ни утешения, ни страха.

Только знание. То самое, от которого не убежишь.

– Мы думали, что приручили лес. Но забыли – лес жив. И он видит.

Мы строили дома, жгли костры, вырубали тропы. Но не отдали то, что забрали.

А он не прощает. Он ждёт. Он возвращает своё.

Его взгляд медленно скользнул по лицам. Долго. Внимательно. Не с упрёком – с осознанием. Словно он знал каждого. Знал, кто когда солгал, кто отвернулся, кто затаил в себе тьму.

– Мы сами впустили эту тьму.

– По капле, по крошке – страхом, жадностью, молчанием.

– Теперь она растёт. Не снаружи – в каждом из нас.

– Вы боитесь зверя.

– Но зверь – не враг.

– Он – судья.

Толпа не шелохнулась. Кто-то едва заметно молился. Кто-то застыл с приоткрытым ртом.

Я смотрела на старейшину и чувствовала: от его слов не становилось легче. Не было ни надежды, ни плана – только признание.

– Пришло время расплаты.

И каждый знал, хоть и молчал: что-то было сделано не так. Много лет назад. Или ещё раньше.

Он говорил ещё – про следы, про кровь на снегу, про сломанные деревья… Но я уже не слышала. Я смотрела на лес. И знала: он слышал каждое слово.

Когда люди начали расходиться, делали это быстро, поодиночке, будто старались не шуметь. Кто-то сжимал кулаки. Кто-то прижимал к груди детей – словно телом можно было заслониться от взгляда леса. Но и дома уже не казались спасением. Даже огонь в очаге не грел по-настоящему. Потому что теперь все знали: лес больше не спит.

А старейшина был первым, кто услышал, как он просыпается.

С того злополучного случая вылазки в лес стали редкостью. Даже самые отчаянные охотники теперь дважды думали, прежде чем ступить за порог деревни. Лес больше не был просто местом. Он стал границей, которую никто не хотел пересекать.

Как только солнце опускалось за горизонт, люди спешили запереть двери, заколотить ставни и зажечь лучины. Темнота больше не была укрытием. Она была угрозой. Никто больше не рассказывал вечерних историй у огня, не пел песен и не приглашал соседей на ужин. Всё реже можно было увидеть, как кто-то стучится в чужой дом.

Вечерами деревня становилась похожа на замерзший улей – тёмная, безмолвная, лишь слабые огоньки лучин пробивались сквозь маленькие окна, бросая на снег дрожащие отблески. Собаки, обычно поднимающие лай на каждый шорох, теперь лежали тихо у дверей, сжавшись в комок и поджав хвосты, будто знали: их лай может призвать что-то, чему не место среди людей. Тишина становилась почти осязаемой, а каждый скрип снега под ногами звучал так, словно за ним следили.

Зима становилась всё суровей. Мороз сжимал дома так, что стены начинали потрескивать под его хваткой. Снег застывал твёрдой коркой, а небо, серое и низкое, будто нависло над деревней.

С каждым днём росло ощущение, что зима никогда не закончится. В людях появлялся страх, тихий и гнетущий, как тяжёлое дыхание леса. Запасы еды уменьшались быстрее, чем планировалось. Никто не говорил об этом вслух, но все знали: если зима не отступит, весны может и не быть.

Однажды ночью я проснулась от тишины. Не той, к которой привыкла в деревне, когда ветер прячется между стенами и в печи томно дышат угли. Эта была иной – глухой, неподвижной. Даже дерево не скрипело. Даже тень не шелохнулась.

Очаг догорал. Угли потрескивали, шепча едва слышно.

За стеной – голос матери. Низкий, сдавленный.

Я замерла, не двигаясь, и даже одеяло вдруг стало тяжёлым – словно само время легло мне на грудь. Голос матери был еле слышен. Она боялась, что её услышит не только муж, но и кто-то другой. Кто-то – за стенами.

– Мы должны что-то сделать, – продолжала она. – Ты чувствуешь? Это холод заберёт нас всех. Это – знак.

Пауза. Долгая. Тягучая. А потом – резкий, короткий звук. Отец встал резко со скамьи. Он не сказал ни слова, но тишина, наступившая после, была громче любого крика.

Я представила, как он смотрит в окно. Его глаза – тёмные, измотанные, когда-то уверенные – теперь ищут не ответ, а подтверждение. Подтверждение тому, что он сам боится признать. За стеклом – те же ели, те же сугробы… но в них что-то изменилось. Что-то затаилось. На миг стало страшно, что он молчит. Что даже он, с его молчаливой стойкостью, не знает, что делать.

Я лежала, глядя в потолок, и слушала – как мать сдерживает дыхание, как потрескивает дерево, как молчит лес. Сон не приходил. Мысли петляли по тем же тропам, что и мои страхи. В голове звучали обрывки: голос старейшины, сгусток страха в словах матери, и тот взгляд отца, который я никогда раньше не видела. Он был не просто встревожен – он узнал зиму. Узнал её, как узнают старого врага.

Я пыталась закрыть глаза. Но даже в темноте я видела лес. Его тени проникали в меня, как дым – медленно, неумолимо. Они больше не прятались. Они смотрели. Ждали.

И я знала: что-то приближается.

Не день. Не буря.

Что-то, у чего нет имени.