Читать книгу Свет под снегом - Группа авторов - Страница 9

Утро было серым и сырым. Свет не появился сразу – только глухой полумрак под деревьями, где влага собиралась на ветках и скатывалась каплями, словно лес плакал во сне. Листва под ногами хлюпала, нехотя поддаваясь шагу. Воздух был тяжёлым, пахнул прелью, сырой корой и прошлогодним мхом. Лес не шумел. Лес прислушивался. Каждый звук, каждый шорох казался чужим.

Я шла и чувствовала: что-то следит. Не зверь, не человек – сам лес. Он не враждовал, но и не приветствовал. Он ждал. Как страж, которому не сказали, кого впускать.

Паутина блестела у самой щеки, зацепилась за капюшон. Я медленно сняла её пальцами, чувствуя, как они зябнут. Дыхание выходило паром. Роса стекала с корней. Всё казалось важным – каждая капля, каждая трещинка на стволе. Всё что-то говорило, если уметь слушать.

И я слушала. Впитывала. Шла тише, чем могла. Потому что знала: сегодня лес решит, пустить ли нас ближе.

Мы двигались цепочкой – осторожно, с выверенной неторопливостью. Григорий шёл первым: шаг за шагом, точно по звериной тропе, будто сам становился частью леса. Семён и Пахом – чуть позади, сосредоточенные, с глазами, ловящими малейшее движение в подлеске. Я замыкала строй. Колчан мягко покачивался за спиной, стрелы издавали короткий металлический звон, словно перешёптывались между собой. Кожа на плече саднила под ремнём, напоминая о весе, о теле, о внимании. Каждый шаг ощущался не как усилие, а как вступление в невидимую игру, где ставка – жизнь. Эта боль не мешала – наоборот, собирала. Она была якорем, напоминанием: я здесь, я иду, я готова.

Воздух висел плотным полотном. В нём таились следы чужого дыхания. Роса, стекавшая по паутине, поблёскивала тускло, будто и сама не решалась отражать свет. Я чувствовала, как сердце замедляется, как всё внутри замирает в ритме окружающего леса. Здесь не было места словам. Только движение. Только слушание.

Григорий резко опустился на корточки. Его пальцы уверенно раздвинули траву, скользнули по едва примятой земле. Он тронул согнутую ветку, понюхал воздух.

– Тёплый след, – прошептал он. – Недалеко.

Мы замерли. Глаза охотников ожили. Никто не выдохнул. Тишина сделалась вязкой, как мёд. Каждый вглядывался вперёд, пытаясь уловить то, что доступно лишь натренированному взгляду.

Я заметила лёгкий отпечаток копыта у старого пня, где трава была примята. Нечто тяжёлое задержалось там на секунду. Сломанная ветка на уровне плеча. Кора, стёртая с дерева боком зверя. Он шёл осторожно, но его размеры уже ощущались.

Мы продолжили путь, скользя по склону. Ступали мягко – не по камням, а в пустоты между ними. Я старалась точно повторять траекторию Григория, запоминая, как он переносит вес, как наклоняет корпус.

Охота была как танец. Не для зрителя. А для леса. Это был диалог – между человеком и природой, между плотью и инстинктом. И тут нельзя было фальшивить.

Внезапно он поднял руку. Все замерли. Где-то впереди, за чередой кустов, раздался короткий, глухой треск. Не птица. Не зверёк. Что-то большое. Что-то, что ломает – не замечая.

Я наклонилась вперёд. Пульс ускорился. Семён уже тянулся к копью. Григорий не двигался – его глаза впились в чащу, как у волка, учуявшего добычу.

И в этот миг я почувствовала: мы близко. Очень близко. Это было не знание, а ощущение – древнее, нутряное, будто сама земля под ногами дышала со мной в унисон.

И я поняла: сейчас всё решится. Один шанс. Один выстрел. Один миг – и охота станет настоящей.

И вот лес поредел. Сквозь просветы между стволами пробился свет – тусклый, утренний, чуть запорошенный пылью. Мы вышли на небольшую опушку. Трава здесь была примята, земля свежая, пахнущая влагой. Григорий поднял кулак – знак остановиться. Все замерли.

Тишина стояла вязкая, натянутая, будто струна. И вдруг – хруст. Пронзительный, ломкий. Ещё один. Треск ветвей где-то впереди, за густым кустарником. Что-то большое ломилось сквозь чащу. Тени дрогнули. Лес приоткрыл своё нутро.

Григорий медленно потянулся к луку, вынул стрелу. Пахом сжал топор. Я почувствовала, как сердце бьется где-то в ушах, а ладони становятся влажными. Колчан потянул плечо. Я нащупала перо стрелы, ощущая его жёсткость под пальцами. Все приготовились. Напряжение сгустилось. Ветер стих. Лес замер.

И тогда из зарослей вышел он. Лось. Огромный, широкогрудый, с ветвистыми, словно дерево, рогами. Его шкура блестела сыростью, нос трепетал, улавливая наш запах. Он остановился на краю опушки, поднял голову. В этот момент я впервые так ясно почувствовала его величие – не просто зверя, а живую силу леса.

Григорий медленно обернулся, посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым, сосредоточенным. Он сделал рукой короткий, но ясный жест – вперёд.

– Это твой шанс, – сказал он негромко, почти шёпотом. – Покажи, чему ты научилась.

И тогда всё внутри замерло. Дыхание стихло. Время вытянулось тонкой, хрупкой нитью. Я подняла лук, и в этом движении была память. Память о долгих вечерах, когда я стояла у края леса, натягивая тетиву, пока пальцы не горели болью. Память о том, как метила по расщеплённой ветке, пока стрела не ложилась точно в сердцевину. Память о голосе отца, тихом и твёрдом: «Запомни, Дарина. Охотник – не тот, кто убивает. Охотник – тот, кто берёт жизнь тогда, когда это нужно. И никогда – напрасно».

Я слышала эти слова, будто он стоял за спиной. Видела его руки, сильные, надёжные, что когда-то держали мои – учившие, как направлять лук, как чувствовать ветер, как слушать сердце зверя.

«Ты не просто стреляешь. Ты принимаешь решение. И за каждую стрелу отвечаешь.»

Я подняла лук. Пальцы легли на тетиву. Дыхание выровнялось. Я почувствовала силу натяжения. Почувствовала тяжесть выбора.

И тогда – мысль. Простая, чистая, резкая: «Я не только беру. Я возвращаю». Лес даёт жизнь – и забирает. Охотник – лишь посредник. Я – лишь часть цепи. Но это моя часть. Мой выбор. Моя ответственность.

Лось стоял неподвижно. Его глаза глядели куда-то вдаль, словно он знал, что его путь подошёл к рубежу. Не страх. Не злость. Спокойствие. Принятие.

Я сделала вдох. Задержала его. И отпустила стрелу.

Стрела сорвалась, свистнула в воздухе – и вдруг миг растянулся. Сердце грохотало в висках, лёгкие горели от затаённого дыхания. Я видела цель. Видела – свою первую, настоящую добычу.

Но прежде чем стрела достигла цели, лес рванулся вперёд. Из густой чащи вылетела тень. Волк. Большой, почти чёрный, словно сама ночь вырвалась из зарослей. Он прыгнул прямо на лося, вцепившись в его бок. Лось взревел, резко дёрнулся, и моя стрела, уже летевшая к сердцу, лишь чиркнула по рогам и исчезла где-то в кронах.

Из кустов выскочили ещё двое. Волки. Быстрые, как молнии. Зубы, шерсть, напряжённые тела. Лось рванулся, затопал, вскинул голову – и бросился в бег. Он нёсся вперёд, пробивая кустарники, ломая ветки, подминая под себя всё, что попадалось на пути. Волки мчались следом, обгоняя друг друга, будто соревновались, кто первым вцепится в добычу.

Все вокруг замерли. Никто не двинулся. Григорий, охотники… их лица были напряжёнными, ошеломлёнными. Этот лес, этот день – они не ждали встречи с таким. Я видела, как Григорий крепче сжал лук, пальцы белели на тетиве. Его взгляд метался, но он не сделал шага. А я… я не могла стоять. Я видела его. Этого волка. Его движения. Его силу. Его взгляд. Был ли это он? Тот самый? Я не знала. Но сердце закричало – догоняй! Я рванулась вперёд, прежде чем кто-то успел сказать хоть слово.

Ветки хлестали по лицу, по рукам, по плечам. Лес распахивался и захлопывался, будто пытался то впустить, то проглотить меня. Земля скользила под ногами, ветви царапали кожу, вырывали волосы. Но я бежала. Бежала за ними. За лосем. За волками. За тем, кого искала с той самой ночи, когда всё изменилось.

Перед глазами мелькали стволы, зелёные вспышки листвы, клочья тумана. Я слышала, как впереди трещат сучья под тяжёлыми копытами лося. Слышала низкий, утробный рык волков. Почти ощущала запах их горячих тел, перемешанный с сыростью леса.

В какой-то момент я споткнулась, упала на одно колено, ладонями врезавшись во влажную землю. Сердце колотилось, в ушах звенело. Я подняла голову – и увидела их. Лось мчался по узкой тропе, волки были почти наравне. Чёрный – впереди всех. Его спина выгибалась в прыжке, лапы едва касались земли.

Я вскочила, снова рванула вперёд. Лес не давал передышки. Ветки били, цеплялись, рвали. Колчан подпрыгивал на спине, стрела звякнула о наконечники. Дыхание жгло горло, ноги гудели от усталости. Но я бежала. Я не могла остановиться.

Он был близко. Я видела, как свет скользит по его шерсти. Чёрной, густой. Был ли это он? Я должна была узнать. Должна была догнать.

Я рванулась вперёд, сердце стучало в висках. Лес мелькал вокруг: ветки царапали лицо, прутья хватали за одежду. Я бежала, слыша только свой хриплый вдох да хруст снега под ногами. Волки мчались впереди, словно не замечая меня – они были целиком захвачены охотой. Лось нёсся, надрывая дыхание, тяжёлый, огромный. Он пробивал путь сквозь заросли, ломая всё на своём пути.

И вдруг – прыжок.

Чёрный волк взмыл, будто сам воздух подбросил его, и вцепился в шею лося. Зубы сомкнулись. Лось взревел, завалился набок, увлекая хищника за собой. Они рухнули вместе, катясь кубарем, ломая молодые деревца, поднимая тучи снега. Остальные двое волков подоспели, бросились к поверженному зверю, вгрызаясь в него. Лось бился, бился – и вдруг замер. Огромный, поверженный, неподвижный. Его крик ещё стоял в воздухе глухим эхом.

Я подбежала ближе. Лук дрожал в руках. Мышцы гудели, дыхание рвалось. Я подняла лук, натянула тетиву, целясь, – и выстрелила. Стрела свистнула, пронзая воздух, и вонзилась в глаз ближайшего волка. Тот взвизгнул – резкий, короткий звук – и рухнул на бок, дёрнув лапами. Остались двое.

Они подняли головы. Кровь капала с их клыков. Глаза светились – не просто животной злостью, а чем-то большим. Чёрный волк сделал шаг вперёд. Другой обошёл сбоку. Они смотрели прямо на меня. Смотрели так, будто впервые видели не добычу, а противника.

Я почувствовала, как спина заливается холодным потом. Лук был в руках. Я крепче сжала древко, пальцы дрожали. Тетива натянута – до предела. Двоих я не возьму. Успею только одного.

Они обходили меня, шаг за шагом. Волки. Хищные, осторожные. Чёрный был впереди. Его глаза – прямые, пристальные, умные. Второй держался сбоку, замыкая круг. Я слышала их дыхание. Я видела, как их тела сливаются с тенью. Это был не гнев. Это был расчёт.

Я перевела дыхание. Сердце билось ровно, как барабан на последнем круге танца. Он главный. Он нападёт первым. Я должна быть быстрее.

Наши взгляды встретились. Я ощутила, как мир вокруг стянулся, сжался до этой линии между мной и ним. Я видела, как его лапа чуть дрогнула – прыжок.

Я отпустила тетиву. Стрела вырвалась, резанула воздух. Вонзилась в грудь чёрного. Волк рухнул прямо на меня, сбивая с ног. Мир упал вместе с ним.

Тяжесть придавила грудь. Воздух вылетел. Я не могла вдохнуть.

И тогда, в этом темнеющем, давящем мире, пришли воспоминания. Я увидела лицо отца – быстро, будто вспышку. Его руки, когда он учил меня держать нож. Его голос: «Не отводи взгляд. До конца, Дара.» Я вспомнила бабушку. Её старую ладонь. Запах её настоянных трав. Её слова про лес, про знаки: «Лес учит всех. Но слушает не каждого.» И ещё – своё собственное отражение. Маленькая я, дрожащая, та, что боялась темноты. Та, что пряталась под столом, когда гремела гроза.

В этот момент раздался глухой удар. Второй волк взвыл. Я почувствовала, как тяжесть сползает. Кто-то оттащил тело волка. Воздух хлынул в грудь. Я кашлянула, задыхаясь. Открыла глаза.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, с короткими тёмными волосами, небритый, с резкими скулами. Его лицо было усталым, но твёрдым. В руках – посох, с металлического наконечника которого капала кровь. Плащ – порванный. Ботинки – в грязи. А в глазах… настороженность. И понимание. Он наклонился, протягивая руку.

– Вставай, – сказал тихо. Голос был хриплым, будто долго молчал.

Я посмотрела на его ладонь. Шершавую, загрубевшую. Руку человека, который многое держал. Многое терял. Я взяла её. Почувствовала тепло.

– Ты жива, – сказал он чуть мягче. – Значит, всё только начинается.

И я вдруг поняла: я действительно жива. Я вернулась. Я прошла через это. И впереди – не конец.

Я резко развернулась и бросилась к телу чёрного волка. Тяжёлое, ещё тёплое. Пальцы дрожали, но были цепкими. Я провела ладонью по его шерсти: густая, тёмная, тёплая, чуть влажная. Была ли это его шерсть? Его? Глаза закрыты, клыки всё ещё обнажены. Я склонилась ниже, вдыхая запах крови и дыма.

Мужчина стоял позади. Он не мешал. Только смотрел. Спокойно. Наблюдал. В этом молчании было что-то настораживающее – как будто лес замер, ожидая.

Первым молчание нарушил он:

– Ты охотница? – спокойно, без насмешки, без удивления.

Я не обернулась. Лишь коротко:

– Угу.

Он подошёл ближе, шаги были осторожными, ненавязчивыми.

– Как ты очутилась здесь? – мягче, но настойчивее. – Где твои люди? Где твои друзья?

Я выпрямилась. Медленно повернулась. В его глазах не было угрозы. Но был вопрос. И тревога.

– Нет друзей, – отрезала я. – Они позади. Я – сама.

Он прищурился, словно что-то обдумывал, медленно кивнул. Его лицо казалось вырезанным из дерева: строгие линии, обветренная кожа, тяжёлый взгляд. Но в уголках глаз – нежность, которую он старался спрятать.

– Сама, – повторил он задумчиво. – В такой чаще, за лосем… и волком?

Он замолчал, потом тихо добавил:

– Ты либо смелая, либо безумная.

Я фыркнула:

– Безумная.

Он едва заметно улыбнулся уголком рта.

– Это тоже путь. Но не лучший, если одна.

Я отступила на шаг, снова взглянув на волка.

– Он не тот, – выдохнула я, больше себе, чем ему.

– Кто – не тот?

Я не ответила. Он ждал. Потом тихо вздохнул, опустив взгляд на тело зверя.

– Ты его искала? Давно? – спросил он, голос стал мягче, теплее. Почти участливым.

Я отвернулась.

– Не твоё дело.

– Может, и не моё, – спокойно сказал он, – но я оказался рядом. Значит, сейчас – моё.

Я резко обернулась.

– Мне не нужна помощь. Уходи.

Он покачал головой. В этом движении было упрямство, близкое моему.

– Уходи, – повторила я, тише, но с той же колючестью.

– Не уйду, – сказал он спокойно. – Не оставлю одну. После такого… – он кивнул на волков. – Нельзя.

– Я не дитя, – рявкнула я. – Я справлюсь.

– Может, и не дитя, – медленно произнёс он, – но одна ты всё равно остаёшься слишком… маленькой. Для этого леса.

Я прищурилась.

– Что, жалеешь? Думаешь, я слабая? Пожалеешь меня?

Он чуть наклонил голову, разглядывая меня – спокойно, внимательно.

– Не жалею, – сказал он. – Уважаю. А это, знаешь ли, разные вещи.

Эти слова зацепили. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как губы дрогнули.

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Просто ближе.

– Я уйду, если хочешь, – сказал тихо. – Но знай: скоро ночь. И за ночь этот лес проглатывает тех, кто остался один.

– Проглотит – значит, моя судьба, – выдохнула я.

Он усмехнулся уголком губ.

– Упрямая. Как жеребёнок.

– Лучше упрямая, чем беспомощная.

– Упрямство – это хорошо, – кивнул он. – Но упрямство не всегда спасает. Иногда… – он замолчал, подбирая слово. – Иногда оно мешает. Когда помощь – не слабость.

Я молчала. Слушала, но не отвечала. Он ждал. Не спешил. Просто стоял рядом, как скала, неподвижный, уверенный.

– Я не прошу, – сказал он наконец. – Я предлагаю. Чтобы вместе.

Я посмотрела на него. Его лицо. Его глаза. Тихая сила. Прямота. Спокойствие. Странное тепло в этих глазах.

– Почему тебе не всё равно? – спросила я резко.

Он пожал плечами.

– Не знаю. Может… – он криво усмехнулся. – Может, потому что один раз я уже потерял кого-то. И теперь… не могу.

Я нахмурилась. Сердце дёрнулось. Мне не хотелось этого слушать. Не хотелось принимать. Я отступила – но земля вдруг показалась мягче. И впервые за долгое время мне не хотелось бежать.

– Делай, что хочешь, – сказала я, отворачиваясь. – Только не мешай.

Он тихо хмыкнул.

– Ладно, охотница. Договорились.

Мы стояли рядом, молча. Я смотрела на волка. Он – на меня. И в этом молчании было что-то новое.

И вдруг из-за деревьев донёсся треск. Ломались ветки. Спешные шаги.

Мы обернулись – и на поляну вышли Григорий, Семён и Пахом. Запыхавшиеся, в мятой одежде, с оружием наперевес.

– Дарина! – воскликнул Григорий, глаза распахнулись от увиденного. – Во имя Перуна… что здесь…

Он осёкся. Взгляд упал на мёртвых волков. Потом – на меня. Потом – на Всеволода.

Молчание.

– Брат?.. – голос Григория дрогнул. – Ты?..

Всеволод шагнул вперёд, чуть улыбнулся.

– Я.

– И снова в самую гущу, – покачал головой Григорий. – Ну ты… ну ты даёшь.

– Не я. Она, – Всеволод кивнул в мою сторону.

Григорий перевёл взгляд на меня. В его глазах смешались уважение, тревога, удивление.

– Дарина… – начал он. – Чёртова ты…

Он окинул взглядом поляну, тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу.

– Ну… работы тут до ночи, – наконец сказал он, глядя на туши лося и волков. – Если сейчас начнём, только к темноте управимся. Да и не утащить всё разом. Придётся остаться.

Семён, подтянув пояс, хмыкнул:

– Тут и ночевать надобно. Волка, видать, не просто убили. Лес это не забудет. Лучше остаться, костёр развести, да за тушами присмотреть. Чтоб другие звери не пришли.

– Верно, – кивнул Григорий. – Разобьём лагерь тут. А утром – домой.

Он обернулся ко мне:

– Дарина. Ты как?

Я кивнула. Чувствовала усталость, но и странную лёгкость – будто часть груза спала.

– Всеволод, – продолжил Григорий, – поможешь Семёну с костром. Пахом – со мной. Берёмся за тушу.

Все задвигались, будто по негласному сигналу. Я тоже шагнула вперёд, но Григорий поднял руку:

– Ты сегодня своё показала. Отдохни. Нам ещё охотница целая нужна.

Я немного замерла, удивлённая мягкостью его слов, но послушно села на поваленное бревно у края поляны. Слушала, как в воздухе зазвенел стальной звук ножей, как хрустнула шкура под остриём, как мужчины тихо переговаривались – деловито, спокойно.

Всеволод присел рядом, доставая из сумки мешочек с сухими травами.

– Отвар сварю. Надо согреться, – сказал он. – Ты не дрожишь, но я вижу, как тебя колотит внутри.

Я отвела взгляд.

– Пройдёт.

Он мягко улыбнулся:

– Пройдёт. Но не само.

Пахом громко засмеялся со стороны:

– А эта малявка-то… сильнее нас всех, выходит!

– Не малявка, – сказал Григорий, не оборачиваясь. – Теперь она – одна из нас.

Эти слова ударили неожиданно тепло. Я смотрела на их спины, на то, как они работали плечом к плечу, молчаливо, слаженно. Впервые за долгое время я почувствовала: я не в стороне. Я – часть.

Ночь опустилась быстро. Костёр разгорался, жарко потрескивая. От его света деревья казались великанами, чьи тени кружились в танце.

Все собрались ближе к огню. Всеволод подал мне чашку отвара – тёплого, терпкого, пахнущего дымом и травами.

– За тебя, охотница, – сказал он тихо. – За первый шаг.

Я сделала глоток. Горячее тепло разлилось внутри, будто кто-то зажёг огонёк прямо под рёбрами.

– Ну и день, – протянул Григорий, вытянув ноги. – Лось, трое волков… А ещё и брат мой объявился, как из лесу вынырнул. И как всегда – в самую заваруху.

Всеволод усмехнулся:

– По-другому бы и не пришёл.

– А я думал, ты всё за горном своим сидишь, – сказал Пахом. – Куёшь там свои подковы да ножи.

– А вот нет, – спокойно ответил Всеволод, бросив в костёр сучок. – Путь привёл.

Я слушала их разговор, почти не вмешиваясь. Их слова звучали по-доброму, без остроты. Они смеялись, подкалывали друг друга. В этих репликах чувствовалась сила… и уют. Их смех был как дым костра: щекочущий, щемящий, тёплый.

Я украдкой улыбнулась. Это было… непривычно. Необъяснимо приятно. Словно сердце, заброшенное холодами, оттаяло хоть чуть-чуть.

– Завтра рано пойдём, – сказал Григорий, бросив взгляд на меня. – Отдохни, Дарина. Сегодня ты заслужила.

– Заслужила, – повторил Всеволод, кивая.

Я молча кивнула. Положила голову на колени, слушая потрескивание дров, шёпот листвы, дыхание леса, ровные голоса мужчин.

В ту ночь я долго не могла заснуть. Но впервые за много лет я чувствовала: я среди своих. Я под защитой. Я… жива.

И пусть впереди ждало неизвестное – эта ночь будет со мной. Как память. Как свет, который согреет в самые холодные времена.