Читать книгу Свет под снегом - Группа авторов - Страница 8

Семь лет прошли – и деревня вокруг меня изменилась так же сильно, как и я сама. Зима, что когда-то казалась бесконечной, наконец отпустила нас. Весна сначала боялась возвращаться, тянула время и прислушивалась к чему-то невидимому. Но потом – пришла. Осторожно, по капле, возвращала земле цвет, запах, а вместо с ним и жизнь.

Жители, пережившие суровые месяцы голода и страха, охотно позволяли себе забыть пережитое. Память о страданиях быстро сменилась привычными заботами и повседневными хлопотами. Улицы снова наполнились детским смехом, женщины оживлённо переговаривались у колодца, делясь новостями и слухами, а мужчины отправлялись в лес – сперва с опаской, затем всё увереннее, словно недавние ужасы были всего лишь дурным сном. Всё вновь верили в светлое будущее.

И только старейшина больше не верил в спокойствие. Он изменился навсегда: та страшная зима высекла на его душе глубокий след. Теперь его голос на сходах звучал резко, уверенно и сурово. Он настаивал на том, что зима была не случайностью, а предупреждением, знамением, к которому нужно готовиться. Поначалу люди отмахивались от его слов, считая, что старец слишком впечатлителен. Но постепенно тревога поселилась и в их сердцах.

С его наставлениями деревня изменилась до неузнаваемости. Вокруг деревни выросла крепкая стена из брёвен. Были построены просторные амбары, куда жители старательно складывали зерно и припасы на случай новой беды. Мужчины, прежде мирные охотники и землепашцы, теперь всё чаще держали в руках оружие и проводили дни в изнурительных тренировках, готовясь защищать деревню от невидимого врага.

Старейшина с каждым днём будто вырастал в глазах деревни. Прежде – мудрый наставник, к которому шли за советом. Теперь – вождь. Его слово уже не обсуждали, а исполняли. В нём было меньше мягкости, но больше силы. Он умело использовал страхи о волке и зиме, превращая деревню из тихого мирного поселения в укреплённый лагерь.

Но были и те, кто сомневался. В полголоса, опасаясь быть услышанными, они говорили, что старейшина зашёл слишком далеко, что власть начала менять его, превращая некогда уважаемого человека в жестокого и бескомпромиссного лидера. Однако эти голоса быстро затихали, подавленные общим настроением решимости, которое сам старейшина поддерживал с завидным упорством.

Лес, окружавший деревню, за эти годы тоже изменился – и эти перемены ощущал каждый, кто осмеливался ступить за край поля. Сначала казалось, будто всё вернулось в норму: тропы снова открылись, птицы пели, дичь попадалась охотникам почти так же часто, как прежде. Но под этой видимой жизнью что-то незримо шевелилось.

Охотники, возвращаясь с вылазок, всё чаще обменивались тревожными взглядами. Они замечали странные вещи: деревья с корой, будто обугленной изнутри; тёмные пятна на земле, где больше ничего не росло; и главное – тишину, которая временами становилась гнетущей. Казалось, сам лес иногда затаивал дыхание. Даже старые тропы начали исчезать: пути, знакомые с детства, вдруг обрывались в никуда или заводили так глубоко, что возвращение превращалось в настоящее испытание.

Особенно настораживали встречи с хищниками. Волки и медведи, прежде избегавшие человека, теперь вели себя иначе. Они наблюдали открыто, и в их глазах читалась не просто настороженность, а осознанная злоба. Несколько раз охотники рассказывали, что чувствовали чей-то взгляд за спиной, но, обернувшись, никого не видели.

Семь лет… это была как другая жизнь. Та девочка, что стояла у окна с дрожащими руками, глядя, как отец уходит в лес, осталась где-то далеко – в памяти, в снах. Теперь я ощущала в себе силу, напряжённость, что-то дикое и стальное, как натянутая тетива.

Я не пошла по пути, который от меня ждали. Не стала помощницей матери, не пряталась за печкой. После исчезновения бабушки я знала: возвращения в прошлое не будет. Я выбрала иной путь. Стала добытчицей, которая любой ценой хотела найти то зло, что скрывалось в лесу и изменила жизнь моей семьи.

Поначалу деревенские смотрели на меня с недоверием. Девчонка с луком и ножом… для них это казалось нелепым. Но я была упряма. Долгими часами сидела одна в лесу, наблюдала за движениями зверей, вслушивалась в дыхание леса, училась понимать его язык по запахам и шорохам. Я просила охотников взять меня с собой. Смеялись. Громко, открыто, так, что слова звенели, будто плевки в лицо.

– Девчонка с луком? Что ты сделаешь, если медведь выйдет? Сказку расскажешь? – осклабился Пахом.

– Домой иди, к матери, – бросил другой. – Тут не прялка.

Я стояла, не опуская взгляда. Только пальцы сводило от напряжения – ногти впивались в ладони, оставляя лунки. В груди жгло. Сердце стучало одно: я должна. Не ради них. Ради себя. Ради отца. Ради бабушки. Ради той девочки, что когда-то боялась зайти в лес после заката.

Каждый день я возвращалась. Не словами – упорством. Училась одна: бегала по лесу, ставила самодельные ловушки, стреляла из лука в вырезанные на коре силуэты. Била до синяков. Когда кровь выступала на пальцах – сматывала тряпкой и продолжала. Страх жил во мне, но больше не командовал.

Иногда в тишине я вспоминала, как пряталась под одеялом, когда ветер завывал за стенами избы. Как боялась собственной тени. И злилась. На себя – прежнюю. На всех вокруг. На этот мир, который дарит только боль, если не хватает сил стоять прямо.

Главный охотник, Григорий, долго отводил глаза. Но однажды, когда я снова встала у костра – мокрая и уставшая, с луком за спиной – он посмотрел прямо в меня. Долго. Словно искал трещины. Не нашёл.

– Ладно, – сказал. – Придёшь завтра. Груз таскать будешь. Готова?

Я кивнула. Готова была уже давно.

Первые недели были адом. Меня не щадили. В спину летели насмешки:

– Косуля наша опять мешок тащит!

– Осторожно, чтоб юбка не порвалась!

Я молчала. Стирала руки до крови. Таскала сети. Отдирала грязь с ножей. Спала в обнимку с холодом и болью. Тело горело, будто меня выворачивали изнутри. Но каждый раз, когда хотелось сдаться, я вспоминала лицо отца. Его руки. Последний взгляд – и этого было достаточно.

Лес казался чужим, но я училась слышать его заново. Замечала, как меняется дыхание под корой деревьев, как трещит земля под лапами зверя. Он говорил со мной. Не словами – тишиной, скрипом, ветром. Я начинала понимать: это не просто место. Это испытание. И союзник, если сумеешь договориться.

Со временем насмешки стихли. Потом исчезли. Они видели: я не ломаюсь. Лес меня не пугает. Я слушаю его – так, как не каждый из них. Я стояла в этих холодных, полных ожидания взглядах, и всё чаще ловила ощущение: я становлюсь своей среди чужих.

Григорий иногда бросал короткий взгляд через плечо, когда мы возвращались с охоты. В этих взглядах было признание. Молчаливое, но твёрдое. Я знала: он начал верить. И это была та вера, ради которой я шла сквозь насмешки, боль, испытания.

И вот однажды он бросил мне колчан стрел: – Попробуй. Завтра идёшь с нами не просто таскать. Сама будешь на тропе.

Я поймала колчан, пальцы скользнули по древкам стрел, ощутив холод металла и шероховатость перьев. Сердце дрогнуло – не от страха, а от странной, плотной тишины внутри. Я сжала ремень, поднесла стрелу ближе к лицу, вгляделась в её гладкость, силу, остриё. В этот миг я поняла: принятие – это не дар. Это вызов. И я его приняла.

Я чувствовала: завтра начнётся новая тропа. Не просто охота – дорога, где придётся доказать право быть. Право выбирать. И быть готовой. Всегда быть готовой.

В тот вечер, возвращаясь домой, я замедлила шаги у порога, позволяя взгляду скользить по вечернему небу. Мысли всё ещё кружили вокруг леса, стрел и той тяжести, что не отпускала после тренировки. Я не сразу зашла в избу; сердце подсказывало: нужно свернуть к соседнему двору. Там жил Ванечка – единственный человек, с кем я могла говорить по-настоящему. Ему было всего девять лет, худенький, с вечно растрёпанными тёмными волосами и глазами-чистыми лужами после дождя. Упрямый, любопытный, с задорной искоркой в голосе. Он был светлым пятном в этом хмуром, настороженном мире. Я вспомнила, как пару лет назад он притащил мне тряпки, когда я порезала руку в лесу, и как стоял перед ребятами, защищая меня от насмешек. Тогда он был совсем малыш, но глаза горели тем же светом, что и сейчас – искренним и сильным. Эта связь между нами была чем-то большим, чем просто соседством: чем-то настоящим, надёжным, как старая верёвка, на которой можно висеть, не боясь сорваться.

Я постучала, но, не дождавшись ответа, обошла дом. Ваня сидел на крыльце, сосредоточенно вырезая что-то из дерева. Завидев меня, он взвился, как ужаленный, и птичка выпала из рук.

– Дарина! – заорал он так громко, что где-то залаяла собака. – Ты где была? А я тебя ждал! Ты слышала, как старейшина сказал, что теперь амбар надо строить в два раза больше? А ещё у нас козлёнок родился – белый-белый, как снег! Хочешь покажу? А ещё я видел, как Семён чуть не упал в реку – смешно было, он как жаба выскочил!

Он не давал мне вставить и слова – сыпал фразами, перебивая самого себя, подпрыгивал, бегал по ступенькам крыльца, будто в нём бушевали искры. Его глаза сияли, как будто в них отражалось всё солнце. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Только он мог заставить меня это сделать – легко, как будто никакой боли и не было.

– Я ненадолго, Ваня, – всё же успела вставить я. – Завтра иду с охотниками. Уже по-настоящему.

Он резко замолчал. На мгновение. Глаза распахнулись, челюсть отвисла.

– Правда?! – выдохнул он. – Прямо с ними? Не просто смотреть? Ты пойдёшь? С луком? А копьё дадут? А шкуру потом принесёшь? Я всегда знал, что ты будешь охотницей! Я им всем говорил! А они – «нет, она же девчонка», а я говорил – вы просто не видите!

Он прыгал на месте, раскидывал руки, кружился, и вдруг – резко остановился. Посмотрел на меня снизу вверх. Губы поджаты. Брови хмурые.

– Но ты же вернёшься, да? Обратно. После.

Я присела рядом. Он поднял свою птичку, аккуратно провёл пальцем по зазубренному крылу.

– Обещаю, – сказала я. – Вернусь.

– А я буду ждать. Скажу козлёнку, чтоб тоже ждал. И пусть никто не говорит, что ты не сможешь. Они просто глупые. Они не видят.

Я сжала его ладонь – тёплую, немного липкую от смолы. И в этом касании было больше доверия, чем я получала от мира за последние годы.

Ваня покосился на меня и вдруг спросил:

– А страшно? В лесу. По-настоящему?

Я замерла. Потом кивнула:

– Да. Но и по-настоящему важно.

Он кивнул в ответ. По-взрослому.

И в этот миг я поняла: что бы ни ждало впереди, пока есть такие, как Ванечка, мир ещё держится на чём-то живом и настоящем. Его ладонь в моей руке казалась невесомой, но внутри этой детской хрупкости было что-то упрямое и сильное – напоминание о том, что добро выживает даже там, где всё трещит по швам. Я смотрела на него и вдруг вспомнила себя маленькой: ту, что тоже верила в свет, в простые радости, в то, что мир можно удержать тёплыми руками. Но с годами этот свет во мне угасал, вытесненный болью, страхом и яростью. Ваня был тем напоминанием, что этот свет ещё жив. И я хотела верить, что так оно и есть.