Читать книгу Свет под снегом - Группа авторов - Страница 6

Дни сливались в одно бесконечное мгновение – без начала, без конца. Я жила, как вялый призрак, в доме, где всё остановилось. Время. Слова. Тепло. Я не знала, куда деваться. Куда спрятать себя и свою вину. Своё нежелание быть.

Я хотела найти поддержку. Хоть какую-то. Тянулась к матери. Но она почти не подходила ко мне. Не спрашивала, как я. Не гладила по голове. Не говорила ничего.

Каждое утро она вставала до рассвета, закутывалась в выцветшую шаль и начинала день – словно всё было по-прежнему. И ничего не случилось. Она месила тесто. Мыла полы. Кидала поленья в очаг. Не глядя. Почти не дыша.

Иногда накрывала стол на троих. Тарелка, ложка, чаши – аккуратно, как прежде. Словно он должен вернуться. Вот-вот. С минуты на минуту. Словно этот вечер – просто ещё один из многих. Но я видела: это не надежда. Это – память, застывшая в жестах. Тело помнило привычку жить, даже когда жизнь уже кончилась.

Я пыталась понять. Может, она винила меня. Может, не могла смотреть в лицо, в котором слишком многое – от него: его глаза, его складка бровей, его тишина. А может, её боль была слишком глубокой, чтобы прикоснуться хоть к чьей-то другой. Даже к моей.

Я хотела подойти. Заговорить. Спросить хоть что-то. Обнять. Но не могла. Между нами выросло молчание – не как стена. Как бездна. В неё нельзя было сделать шаг. Только падать. Без звука.

Каждый вечер она садилась у очага. Поджимала ноги. Смотрела в огонь. Долго. Неподвижно. И её уже не было здесь. В её взгляде не было ни злости, ни печали, ни надежды. Только тишина. Тяжёлая. Усталая. Живая. Та, к которой не подступиться. Не дотронуться. Не крикнуть. Не вернуть.

Иногда её губы шевелились. Без звука. Словно она разговаривала с кем-то… но не со мной. И этот безмолвный шёпот, пробирался под кожу. Холодил. Пугал. И заставлял меня затаиваться, словно я – лишняя в собственном доме.

Мне было больно. Иногда – обидно. Иногда – страшно. Потому что я осталась одна. Не просто без отца. Без матери – тоже.

Я перестала выходить из дома. Порог стал границей между жизнью и чем-то иным. Не смертью. А пустым, беззвучным существованием. А снаружи – шёл снег. Горели окна в соседних избах. И жизнь продолжалась. А я – не могла. И именно это было невыносимо. Не тьма. Не боль. А то, что жить – можно, даже когда у тебя всё оборвалось.

Я долго не верила, что что-то ещё способно нарушить это молчание. Но однажды… оно дрогнуло. Сначала – в самой глубине. Не снаружи, не в доме. А во сне.

Он пришёл не как раньше. Не тяжёлый, с тенями и шепотом волка. Этот был другим. В нём не было страха, не было холода. Только мягкий, приглушённый свет – неяркий, молочный, словно разлитый по воздуху дым от утреннего костра.

Мне снился лес, но не тот, что уносил. Лес тихий, дышащий. Я стояла среди деревьев босиком. Под ногами – влажный, тёплый мох. Ни снега, ни ветра. Только тишина, как дыхание самой земли. В ней звучал пульс – ровный, глубокий.

Из глубины леса, где прежде жила только тьма, донёсся голос. Не совсем голос – шёпот. Женский.

– Предназначение… Спасение…

Слова не рвались сквозь воздух – они струились, расходясь кругами, как от капли в воде. Я не понимала смысла, но чувствовала, как эти звуки ложатся на сердце тяжестью. Они предназначались мне. Только мне.

И вдруг я увидела платок. Он висел на ветке, чистый, белый, с той самой вышивкой. Только теперь символ светился изнутри – мягким, ровным светом, как дыхание живого существа. Я протянула руку… и проснулась.

Сделала резкий вздох. Комната оставалась во власти ночи, но теперь тьма ощущалась иначе. В ней больше не было тяжести. Я лежала и прислушивалась к себе. К биению сердца. К тишине.

Платок… Я знала, где он. Я хранила его – в сундуке, под сложенными рубахами, в самом дальнем углу. Там, где никто не смотрит.

Я поднялась. Осторожно, почти беззвучно. Колени подогнулись, но я не остановилась. Подошла к сундуку, открыла. Он лежал там. На ощупь – такой же, как всегда. Но теперь я ощущала: что-то в нём изменилось. Я провела пальцами по вышивке. Символ стал чётче, глубже, будто ткань вбирала в себя нечто новое. Или раскрывала старое. Не думая, я сжала платок в руке и вышла в главный покой.

Мать сидела у печи. Не спала. Не шевелилась. Смотрела в огонь. И в её лице впервые было не только горе. А что-то ещё – ожидание. Я протянула платок.

– Мама… посмотри.

Её взгляд скользнул по ткани. В следующую секунду она побледнела.

– Откуда он у тебя? – голос сорвался. —Ты что, вспомнила?

Я кивнула. Пламя в печи дрогнуло – будто знало: назад не повернуть.

Мама не сразу взяла платок.

Сначала она просто смотрела на него. Лицо – неподвижно. Только глаза – живые и тревожные. Они задержались на символе – той самой женской фигуре с венком. В этот миг в ней что-то дрогнуло. Я это почувствовала. Будто холод вдруг сменился тёплым ветром.

– Нашла его… – выдохнула она наконец. Голос прорвался сквозь глухую тьму – слабый, сдавленный, усталый.

Я кивнула.

Она опустила взгляд. Пальцы коснулись ткани, провели по вышивке – медленно, осторожно, будто от этого зависело нечто большее, чем просто разговор.

– Это… знак, – прошептала она. —Лесной. Его не все видят. Не всех он слышит. Он не злой, нет. Но древний. Старше нас. Старше самой земли под ногами. Его по имени не зовут.

Я забрала платок и сжала его в ладонях. Мать устремила свой взгляд на пламя в печи ища в нём ответы. Лишь спустя несколько дыханий она продолжила:

– Если он дал тебе этот знак… значит, просит. О чём-то. Может – о помощи, а может хочет предупредить. Лес не делится дарами просто так. И не с каждым.

–Это он меня выбрал? —голос предательски дрогнул. Казалось, если сказать громче – всё рассыплется. – Почему?

Мать не ответила сразу. Лишь вздохнула – так, будто из груди вырывалась не просто боль, а сама память.

– Я не знаю, – наконец сказала она. – Может, потому что ты слышишь. Чувствуешь. С самого детства. А может… – она запнулась. – А может, потому что тебе придётся.

Я крепче сжала платок.

– Но за что? Я ведь ничего не сделала. Я просто… ребёнок.

Мать повернулась ко мне. В её взгляде не было укора – только усталость. И страх.

–Так в том и суть. Ребёнок чище. Не врёт себе. Не прячется. Он – как есть. Дух таких и слышит.

Я опустила глаза. В груди росло странное чувство – и тепло, и холод одновременно. Будто меня окликнули по имени, которого я ещё не знала.

– Ты… видела его? – я с трудом подняла глаза. – Или слышала? Почему ты молчала?

– Потому что с этим рано встречаться. Пока время не пришло, – почти шёпотом. – Я хотела, чтобы ты жила… по-другому. Без этого.

Она умолкла. Огонь снова притянул её взгляд.

– Мама… зима, волк… всё это уже было?

Она молчала, и я уже подумала, что она не ответит.

– Эта зима… – наконец заговорила она, глухо. – Она уже приходила. Не такая, но… слишком похожая. Это было перед тем, как ты родилась.

Я напряглась, ловя каждое её слово.

– Всё началось с огня. Пожар вспыхнул ночью, в центре деревни. Мы тогда жили у бабушки, на краю, и ничего не слышали. Но в том пожаре появился он. Не крался. Не прятался. Вышел к людям, будто точно знал, кого ищет. Прямо на площадь.

Мать сжала руки на коленях. Пальцы побелели от напряжения.

– Он не просто нападал… Он выбирал. Тех, кто не успел убежать. Говорили – рвал, как будто искал что-то под кожей. После него осталась только тишина и кровь на земле. Нас не пустили на площадь, только пересказали. И то – шёпотом. Все говорили одно: это был не зверь. И не человек.

Она на мгновение замолчала. Воздух словно сгустился.

– А потом он ушёл. Просто исчез. И началась зима. Три круга солнца снег лежал. Три весны прошло, прежде чем распустился первый цветок. Люди варили кору. Гибли старики. Младенцы не рождались. Всё замерло. Будто мир выдохнул – и не вдохнул.

Я не шевелилась. Только смотрела на неё.

– Потом всё стихло, – продолжила она. – Будто ничего и не было. Люди перестали говорить. Только в сторону леса больше не глядели. А теперь… платок. Ты. Его взгляд. Снова зима.

Она повернулась ко мне. В её глазах – не страх. Не гнев. Только усталость. И знание.

– Всё возвращается, – сказала она. – Но не случайно.

– А волк? – спросила я. – Он… это дух? Или что-то другое?

Мать вздрогнула. Губы стянуло в нитку. – Я не знаю, – выдохнула она после долгой паузы. – Может, он его тень. Или наказание. Его называют по-разному. Иногда – страж. Иногда – кара. Но никто не знает точно. Я сделала шаг ближе.

– Почему он пришёл тогда? Почему пришёл сейчас? Что ему нужно? – слова срывались торопливо, как будто я боялась упустить что-то важное.

Мать посмотрела на меня устало. В её глазах – боль и что-то ещё: глубокое, упрямое.

– Не всё нам дано понимать, девочка. Лес… он хранит свои тайны крепче, чем люди держат слово. И иногда ответы хуже самих вопросов.

Я не отступала.

– Но почему я? Почему он выбрал меня?

Мать отвела взгляд. Пламя в печи дрогнуло, осветив её лицо – потемневшее от мыслей.

– Я не знаю, – сказала она тихо. – Правда не знаю. И это пугает меня больше всего. Она замолчала. Долго смотрела на огонь, словно искала там поддержку или совет. Потом подняла глаза.

– Бабушка, – произнесла она вдруг. – Только она может знать больше. Мы не ходили к ней… с того дня, как…– голос дрогнул, но она быстро собралась. – Она всегда знала. Больше, чем показывала.

Я всмотрелась в мать, и что-то дрогнуло в груди – страх и надежда вперемешку.

– Я схожу к ней, – сказала я почти шёпотом.

Мать кивнула, но в её лице промелькнула тревога.

– Не с пустыми руками. Возьми хлеба, мёду… гостинцы. Старики всегда видят больше, когда к ним идут с добром.

Она сжала моё запястье чуть крепче, чем обычно.

– И слушай. Всё, что она скажет. Даже если не поймёшь сразу – слушай.

Я снова кивнула, чувствуя, как сердце забилось чаще.

В комнате стало совсем тихо. Пламя потрескивало, и казалось, оно тоже ждёт.

Мать замолчала, и в доме снова повисла тишина. Но это уже не была та вязкая, удушливая пустота, что стояла все полгода после смерти отца. В этой тишине дрожало нечто новое – словно невидимая нить натянулась между мной и тем, что ждало впереди, скрытое в глубине леса и времени.

Я сидела неподвижно, сжимая платок. Мысли клубились в голове, как испуганные птицы, не находящие выхода. Бабушка… Я почти не помнила её. Лишь обрывки воспоминаний: запах сушёных трав в избе, тёплые морщинистые руки, тяжёлый взгляд, в котором строгая суровость смешивалась с чем-то надёжным, почти ласковым. Когда отец был жив, мы навещали её чаще. Пешком – по длинной тропе, что вилась за деревней и уводила нас всё глубже в чащу. Потом – всё реже. А с тех пор, как отца не стало, мы больше не ходили вовсе. Полгода. Полгода глухого молчания и нескончаемой зимы, что так и не уходила, будто мир застрял в одном бесконечном сне.

Почему? Почему мать избегала бабушку всё это время? Почему теперь вдруг решилась послать меня? И почему одну?

Я посмотрела на мать. Она сидела по-прежнему – сгорбившись у печи, глаза впились в огонь, будто разговор давно завершён, и теперь всё, что должно было случиться, уже происходит. Я поняла: дальше не будет ни вопросов, ни ответов. Теперь путь – мой.

Я снова посмотрела на платок. Символ на нём казался странно живым: лёгкая дрожь – словно он дышит в такт моему сердцу. Я прижала его крепче – как оберег, как память, как вызов.

За окном стояла ночь. Густая. Глухая. Лес по-прежнему был неподвижен и безмолвен, как и все эти месяцы. Но теперь я смотрела на него иначе. Лес не просто ждал. Он звал. И вместе с ним – зима, что всё ещё держала землю в холодных объятиях. Тропинка к бабушкиному дому была длинной и уходила туда, где деревья стояли гуще, а снег лежал толще и тяжелее.

Мне было страшно. Но что-то внутри уже проснулось. Что-то, что больше не даст спрятаться. Будто сама зима вделала в меня новую жилку, натянула её, чтобы вести туда, куда суждено.

Я встала. Завтра я пойду. К бабушке. По снегу, по забытой тропе. За ответами. За правдой. И знала: что бы там ни ждало меня – пути назад уже не будет.