Читать книгу Колизей 1. Боль титана - - Страница 14

Я просыпался столько раз

На вате старого матраса,

Пропитанного горькой солью слез.

Я сам давно, как тот матрас,

Не перевёрнутый ни разу,

Под солнцем выцвел до незримости полос.

Но там, внутри, где пыль да тени,

Где приютился детский страх,

Я помню, к маме на колени

Ложился с верою в глазах

И засыпал в который раз

Касаньем тёплым успокоен

И слепо верящий другим

Удобный новенький матрас,

Не обесцвечен, не просолен

И полосат, и мягок, и любим.

***

Ночь не принесла облегчения. Страх не отпускал, кажется, даже в этом коротком забытии. Ни снов, ни слов, ни тревожных пробуждений – я просто закрыл глаза ночью и открыл их утром. На меня обрушилось солнце, навалились птичий гам и перезвон, далёкий лай, вой, но поверх всего этого многообразия торжествовал неотступно Страх!

Я проснулся, чувствуя, что мне предстоит умереть лютой смертью. Похлопав себя по щекам, постарался отогнать наваждение, однако далёкий размеренный гул чудовищных шагов проникал внутрь через ноги и со вдыхаемым воздухом мёртвого города, отравляя душу, питая тысячеглавую гидру страха, поселившуюся в моем когда-то бестревожном болоте. Прислушиваясь, я несколько минут тупо глядел в никуда. Встряхнуться заставило урчание живота.

«Это город, и здесь просто обязаны быть магазины!» – мысль придала и сил, и уверенности, так что я обошёл крышу по кругу, приглядываясь к городскому пейзажу, выискивая глазами яркие вывески. Они же должны быть яркие, так ведь? Буквально за несколько секунд отметив целую россыпь цветных пятен на соседней улочке и вдоль проспекта я успокоился и решил прежде шоппинга оглядеться куда достигает глаз.

Дом, приютивший меня этой ночью и стоящий в длинном ряду точно таких же четырнадцатиэтажек, вытянувшихся цепью вдоль проспекта, оказался не самым удобным обзорным пунктом. Вглубь Города этажность возрастает с каждым рядом минимум на этаж-другой, так что самый центр застроен небоскребами из стекла и бетона метров трехсот высотой, окружающими ось этого странного мира, точнее, субмира – сахарно-белую тонкую уходящую шпилем в облака башню исключительно неясного назначения. Стоит отметить, что город в целом светлеет к центру, начиная от грязно-серого пояса четырнадцатиэтажной застройки вдоль проспекта и далее от кольца к кольцу – до самой кипельной белизны этого фантастического, какого-то даже сказочного шпиля, вонзившего в небеса свое яркое серебряное острее.

Я отвернулся. От созерцания стало резать в глазах, будто рассматриваешь солнце в ясный зимний день. Слезы заволокли взгляд, я сморгнул, смахнул их рукавом и замер, в который раз застывая столбом пред очередным новым чудом необъятного и непостижимого Колизея. За проспектом, растянувшимся широченной лентой в обе стороны от горизонта до горизонта, за тонкой зеленой ниточкой колючей изгороди по другую его сторону рельсы метро выныривают из-под земли и вместе с кустами, проспектом, домами, столбами фонарей, какими-то ларьками, гидрантами, рядами припаркованных авто уходят в горизонт. А дальше, за рельсами, за метровым клочком растянутого вдоль них газона – ничего! Там ничего нет… кроме неба.

Конечно же, я потерял интерес к шпилю, магазинам, архитектуре. Я впервые в жизни увидел край света! У меня на глазах стая птиц пересекла некую границу и исчезла. Птичка – за птичкой, стая просто исчезла прямо посреди ясной синевы безоблачного неба! Я отвернулся обратно к городу. Налипшее на языке ругательство произносить показалось пошло и как-то марионеточно, что-то вроде растущего носа Пиноккио. Я просто поморщился и полез в низкую дверцу лаза, чтобы поскорее оказаться на земле, откуда всего этого бреда не видно. Говорить с собой тоже совершенно расхотелось.

Во дворе погрозил пальцем зарычавшей было псине и новым уже взглядом осмотрел поле вчерашней брани. Первое, что бросилось в глаза и заставило нервно заскрипеть зубами – отсутствие малейших следов кровавой бойни, второе скорее ударило в ноздри. Ароматы нагретого камня, прохладной земли, старого дерева, мокрого песка, пыльной зелени – во дворе пахло летом, нормальным городским летом из мое короткого советского детства, там не было ни капли давешнего ночного тяжёлого смрада. Эти странности оказались ещё одной порцией вещей, о которых я решил с собой не разговаривать.

Выйдя на неширокую улицу, словно другу улыбнулся тихой будничности городского пленэра и, оттого ободрившись немного, отправился уже к первому из примеченных с крыши ярких пятен. Желудок, согласно заурчал, я прибавил ходу. Внезапная мысль заставила оглянуться, и верно, оба здания, изрядно побитые вчера голодным великаном, были целы. Ну да… Почему бы и нет, собственно?..

Магазинчик, а даже за полквартала уже было видно, что это именно магазинчик, манил взгляд и будоражил ум. Шаг ускорился сам собой, и к закрытой стеклянной двери я уже подбежал. С обратной стороны ручки двери стянула цепь с увесистым замком. За толстыми стёклами витрин манили и звали меня красочными упаковками и аппетитными срезами колбасы, сыры, какие-то фрукты-овощи и, конечно же, напитки. Все как в моем земном былом!

Уже ни о чем боле не задумываясь, я отошёл от двери на полшага и саданул в неё ногой. Калёное стекло спружинило сперва, пошло волной вразнос и, затем, единым разом лопнуло, осыпаясь мелким крошевом на брусчатку у входа. А я триумфатором шагнул в торговый зал под нестерпимо громкий рев фанфар сигнализации. Здесь все почти земное, не нужно задумываться или вчитываться, и это огромное благо, ибо стоило зазвучать сиренам, как далёкие шаги огромных босых ног, моментально обрели направление.

Я схватил какую-то сумку попрочнее да побольше и стал накидывать в нее все, что не требует готовки. Сверху бросил пару бутылок воды, пару пакетов сока и какие-то снеки, связал ручки и побежал, себя не помня, прочь от проспекта!

Видимо, он был далеко. Мне вполне хватило времени добежать до следующей линии домов – грязно-багровых семнадцатиэтажек, взбежать на крышу ближайшей из них, тонкой струйкой Очков Истины подпитывая на бегу тело, и расположиться за невысоким кирпичным парапетом как за столом, выложив на него колбасу, сыр, снеки, кислющий красный сок с богатым ягодно-цветочным ароматом, и приступить к трапезе. Примчавшийся на зов охотник, кажется, узнал место. Он затопал, забормотал обиженно и обличительно, и, рванувшись с энергией взлетающей ракеты, врубился в проулок.

У меня перестала выделяться слюна – тварь крушила здания как картонные кукольные домики, уверенно прокладывая себе путь к источнику тревожащего звука! Из подворотни вылетела и зашлась в лае, потерявшая стаю щенная сука. Великан ухватил её горстью и походя закинул в пасть. Не знаю почему, но это обстоятельство напрочь и окончательно выбило меня из колеи!

Влекомый смутный неясным порывом, я встал в полный рост и надкушенной палкой колбасы как дубинкой погрозил своему визави. Где-то в сером небытии заворочался, запросился к кровавому пиру мой меч. Я, в два укуса ополовинив палку сырокопчёной, допил ягодную кислятину, запрыгнул на парапет и рванул из пустоты пламенеющий уже готовый к новой бойне клинок. Меня захлестнул азарт, волна отчаянного ликования стёрла рамки здравого смысла. Я влил полсотни ОИ в лёгкие, диафрагму и гортань и трубно победно заревел, бросая в своём безумии вызов самоей погибели – великому тирану Города.

Выпученные, по-рыбьи белые подслеповатые глаза уставились в мою сторону. Они не могли разглядеть ту блоху, что издала такой манящий, такой вкусный боевой клич. «Где ты, паладин? Иди ко мне!» – он топнул ногой и стекла посыпались из домов мелкой тонко звенящей крупкой.

Я вновь возопил, резанув мечом по предплечью и клинок вспыхнул нестерпимым пламенем, словно я держал в руке маленькое кровавое солнце. Перед глазами проплыла надпись: "Жертва принята. Ваш противник связан с Вами «Зовом крови» и не способен уклониться от боя, либо выйти из боя без вашего дозволения. Активирован «Зов крови» -100 ОИ».

Бешеный таран рвался вперед, даже не замечая препятствий. Внутри у меня закипела и стала звенеть запредельной высотой удалая лихая бесшабашность не берсеркера, но пирата. Я танцевал на парапете, отбивая коленца, то проявляя, то пряча меч, распевая хулительную бессвязицу, красной нитью в которой была строчка из детства: «Робин-Бобин-Барабек скушал сорок человек!».

Великан, казалось, обезумел от оскорбления, от наглости этой еле заметной букашки! Он протянул ко мне руку, чтобы: «Ухватить! Смять! Сожрать наглого мерзкого паладина, вкусного редкого паладина, кровавого ублюдочного святошу!» – так он ревел, прорываясь сквозь плен и путы тесного каменного русла поперечной улочки.

Когда до вытянутой и алчно дрожащей руки Робина-Бобина оставалось каких-нибудь метров десять, я напитал ноги истиной под завязку и прыгнул. Меч в моих руках стал ткать кровавое кружево. Словно по скользкому шаткому борту торговой барки, будто по абордажной цепи, пробежал я по гигантской руке и, взвившись в прыжке где-то в районе непомерного плеча, размашисто наотмашь рубанул великана наискось от уха вниз, выпуская невиданный фонтан почти чёрной горячей крови.

Чудовище взревело, рукой силясь зажать плещущий в пространство драгоценной жизнью широченный порез, взявшийся, впрочем, на глазах затягиваться. А мы с мечом уже скользили вниз, полосуя огромную колышущуюся, покрытую сетью черно-синих вен и воняющую прогорклым салом грудь. Мы устремились к главной на сегодня цели, ибо мечтали мы узреть, что там у твари внутри!

О! Он ревел, ярился, рвался изо всех жил, пятясь назад, стараясь поскорее оказаться на просторе проспекта, где размажет уже наконец, раздавит эту кусачую блоху. Торопились, и мы с мечом. Как с трамплина слетев с фиолетово-бурого соска, я позволил клинку рвануться вниз и всем нашим общим весом вонзиться в раздутую смердящую плоть. Повиснув на торчащей из брюха отвратника рукояти, я плеснул в меч Очками Истины так щедро, что он будто раскалённый нож заскользил сквозь кожу и сало высвобождая и без того рвавшееся наружу нутро.