Читать книгу Колизей 1. Боль титана - - Страница 7

Ты смотришь на меня

И видишь все, что скрыто,

Что, на душе храня,

Я и под болью пыток

Не вспомнил бы, как не ярись палач.

Ты видишь суть, мой брат,

И открываешь душу,

И я, тоской объят

В своем безверии душном,

Вдруг слышу свой по-детски тихий плач.

Ты открываешь душу мне

Свою, мою и самоей вселенной,

Я больше не в огне,

Не висельник, не пленный,

Я снова сын и брат, я муж любви нетленной,

Я снова на волне.

***

Меню Колизея так и не дало мне ответов. Сколько я его ни рассматривал, а видел лишь сотни сотен раз перечитанные строчки:

– Создать закладку – 2 ОИ;

Бессмысленно!

– Активировать закладку – 16 ОИ;

Бесполезно!

– В глобальную закладку вложено 21 ОИ;

Неясно!!

– Ультиматум – 90 ОИ;

Непонятно!!!

Баланс – 1 ОИ Резерв – 0 ОИ.

Фатально…

Все! На этом все! Я не знаю, что делать. Не купи я за 90 ОИ видимость Меню, можно было бы использовать Ультиматум. Но, во-первых, я купил, а во-вторых, я все равно не знаю, что такое Ультиматум. Хотя я видел в памяти моего аватара, как он выдвинул ультиматум целому миру… Кстати!

Я вспомнил кинжал, которым Масси приговорил себя, и первая зацепка замаячила на горизонте. В моей пещере на стене схематически нарисован точно такой же клинок! Мгновенная радость пронеслась по телу волной воодушевление, и я почувствовал, как просыпается Масси. Нас снова двое в теле.

– Друг мой! Мне необходимо говорить с твоей супругой. Где она?

– Скорее всего – в Академии, там она проводит большую часть своего времени. Если хочешь, я могу воззвать к ней.

Меня несколько пугала перспектива появления третьего сознания в скромных пределах головы Масси, к тому же я пока не хотел делиться с целым огромным миром всем, что во мне есть, просто не был готов к публичному покаянию. А ведь пришлось бы, Мару со всей неизбежностью мгновенно вывернет наизнанку покорный и привычный к вивисекции разум своего супруга. «Мой костюмчик впору не только мне!» – зло усмехнулось что-то напуганное и меленькое внутри меня. Этих жриц, надо признать, я попросту побаиваюсь, потому хотелось бы отложить ментальный интим, насколько это вообще возможно и, если получится.

– Ты боишься моей жены?

– Нет, Мастер. Я не боюсь Мару, но я не понимаю природы того, что стоит за ней. Меня пугает эта могучая, необъятная, непостижимая Сила, природа которой для меня лежит за гранью добра и зла. Мне не ясны мотивы Могущества, что не желает быть пассивной стороной в наших ничтожных играх, и оттого я не готов сейчас довериться полностью и без остатка. Так что, мой друг, прости, но…

Я усилием воли забрал себе все ресурсы тела, осознание Масси же рухнуло в объятия графитового ничто. Прости брат, но таков вызов. Я мысленно ухмыльнулся, этой фразой можно оправдать вообще все что угодно в этом странном мире.

Сверившись с памятью аватара, я отправился на флайерную площадку за домом. Машина на удивление земных форм. Именно такими и рисовали флайеры будущего фантасты моего прошлого. Внутри – мягкий, удобный, не для человека, разумеется, салон с тремя посадочными местами. Этот транспорт приписан к семье мастера Масси, а поскольку Нану, его сыну до совершеннолетия еще год, то посадка рассчитана на троих, мальчик находился в поле ответственности родительской семьи.

Я упал в кресло удивительно приятного цвета крови и отдал голосовую команду лететь Академии. Путь предстоял почти через весь обитаемый континент, так что я приготовился к длительному перелету. Однако флайер с невозможным и даже непредставимым для землянина ускорением и абсолютно без перегрузок, спасибо гравикомпенсатору, ушел свечой за пределы атмосферы, ни на миг не прекращая набирать скорость. Поверхность Единения, мгновенно занявшая весь объем визора, просто размазалась в полотно монотонного грязно-голубого цвета.

Я сидел бездвижно и, похоже, даже не дыша от невозможности происходящего. Разум питекантропа двадцать первого века пасовал перед незримой компактностью и пугающей повседневностью фантастических технологий. Флайер преодолел около десяти тысяч километров за считанные минуты и полыхающим метеором рванулся вниз, ускорение прекратилось лишь, в каких-то считанных метрах от посадочной площадки, и машина мягко встала в пределах отведенного ей круга.

Мое сердце вновь начало стучать, только когда откинутая автоматикой аппарель еле различимо клацнула по полимерному покрытию общественной флайерной площадки.

– Мне нужно видеть супругу! Это безотлагательно! Приоритет «Ноль»! – проговорил, я возбужденно в пустоту, и светло-сиреневая шагрень посадочной зоны вычертила для меня ярко-красную тревожно пульсирующую дорожку.

Здание Академии разительно отличается не только от уже виденных мной приземистых одноэтажных строений жилого сектора, где обитала моя нечаянная семья, но и вообще от всего, что я видел за свои жизни! Она предстала предо мною огромным, наверное, более километра в диаметре, парящим над поверхностью на высоте в пару десятков метров шаром. Медленно и величественно вращаясь, Академия была Единением в миниатюре – глобусом газового гиганта, отсюда, с посадочного поля представляясь неотличимой от него, занявшего почти все небо, по размеру, полностью перекрывая собой обзор при попытке охватить ее взглядом.

Тревожно пульсирующая красная нить привела меня под южный, если судить по Земному шару, «полюс» здания-планеты. Здесь таким же светящимся, но только успокаивающе-зеленым, кругом была очерчена огромная территория, с которой Академия втягивала в себя посетителей и куда возвращала тех, кому пора бы и честь знать. Здесь было на удивление много народу, они приходили и уходили, многие просто стояли в спокойном ожидании. Сотни, наверное, мужчин, пришедших на аудиенцию к собственным женам.

Именно так! Транспорт жриц, а у Мару был еще и собственный флайер, принимались машинерией Академии во внутренние ангары где-то на заоблачной высоте, так что прогуляться пешком по общественной парковке, быть втянутым направленным гравилучом, а затем также выпровоженным по окончании времени аудиенции было уделом мужчин. Я воспользовался своим двойным статусом Мастера Хроникера-Бретера, позволившим мне заявить приоритет «Ноль», то есть «Дело масштабов Содружества. Безотлагательно», поэтому не был скован никакими рамками и условностями. А когда автоматика доставила меня по стволу подъемника на противоположный «полюс» Академии в титанических масштабов переговорную под открытым небом, Мару уже была там, являя собой воплощенное нетерпения, что для жриц было далеко за пределами допустимого на людях поведения. Но мы были не на людях в этой гигантской укрытой от внешней среды только радужной пленкой силового купола зале нас было только двое, таково-право Мастера Хроникера.

Мару стояла ко мне спиной, и когда резким ломаным движением она вдруг обернулась ко мне, я понял, что ошибался. Нетерпением тут и не пахло! Концентрированная ненависть с доброй долей страха и непонимания ударили в меня незримым, но от того не менее могучим тараном псионики. Женщина рванулась ко мне, усиливая с каждым мигом и без того смертоносное давление, и я возблагодарил судьбу, что уже умер однажды и даже трижды! Кажется, только то, что я не был живым в полной мере, и спасало меня от неминуемой гибели, или уж как минимум превращения в пускающего слюни идиота с вечно мокрыми штанишками. Она подскочила вплотную и, прожигая меня своими полыхающими яростью кровавыми рубинами нечеловеческих глаз, зашипела как раненая гадюка: «Что ты сделало с моим мужем?! Где мой муж?! Я его не чувствую!».

Я стоял и смотрел на нее сверху вниз уверенный, что ее магия для меня или безвредна вовсе или хотя бы не смертельна. Сквозь тонкую пленку памяти тела я видел прекрасную женщину, превращенную страхом за возлюбленного в мечущую молнии фурию. Собственное же сердце подсказывало, что вижу я могущественную сверх всякой меры псионичку, адептку непонятной мне, но действующей системы знаний, или, проще говоря, магии. И эта бестия собирается меня убить! Я видел, как подернулись пепельной пленкой рубины ее глаз, я знал, что она приняла помощь всех сестер обоих миров, и меня стало вдавливать в графитовую рябь. Тело стояло на месте, а я сражался за право в этом теле остаться и, кажется, проигрывал.

Мысленный взгляд упал на строки Меню, и я улыбнулся. Я уже знал, что противопоставить этому невероятному напору чуждой мне силы, более всего похожей на магию из полузабытых Земных кинофильмов. «Когда же ты сдохнешь?!» – шипела Мару, мелко дрожа от перенапряжения. «Не раньше тебя» – ответил я максимально ровно, хотя стоило мне это огромных усилий. Я был очень занят, я думал о кровавом клинке, красующемся сейчас где-то на стене моей пещеры в виде пиктограммы-петроглифа. Думал, пока и в моей руке, рванувшийся к горлу жрицы, не проявился жертвенный кинжал Масси. Получилось! Мару замерла, но пресс ее заклинания продолжал давить.

– Замолчи, жрица, сними давление, и мы поговорим! Или сейчас я впущу осознание твоего мужа в это тело и его рукой у него на глазах отрежу тебе башку! Интересно даже, твоя Сердечность поможет тебе отрастить новую? Нет? Ну тогда не ерепенься! Медленно отойди на три шага, чтобы у меня не было соблазна, исполнить угрозу, и слушай. Связь с сестрами не разрывай. Наш разговор касается обоих миров и, мниться мне, ты знаешь, о чем он пойдет!

Мару мягко, по-кошачьи грациозно отступила на оговоренные три шага. Однако пресс продолжал давить, хотя уже и не так бескомпромиссно. Сестры больше не подпитывали Мару, я чувствовал это по тысячекратно спавшей нагрузке. Сейчас меня продолжала атаковать только ярость любящей женщины, страшно боящиеся за своего мужчину.

– Мару! – я заговорил с ней, как с ребенком, – Если я сейчас выпущу на поверхность осознания Масси, ты успеешь снять смертельное для него давление?

Пресс исчез почти мгновенно. Она все еще очень боялась, но, кажется, здравый смысл восторжествовал.

– Мару, пойми, я не враг. Масси здесь, – я постучал себя пальцем по лбу, – в безопасности. Но он слишком много обо мне узнал, а я не готов СЕЙЧАС, – я подчеркнул слово «сейчас» особо, – делиться сокровенным сразу с двумя мирами. А ведь стоит мне выпустить его на поверхность, и ты вытрясешь из мужа все до последней крошки.

Она смутилась, я видел это. Она поняла, что я знаю об отношении жриц к мужчинам, и не хотела, чтобы об этом узнал Масси. Она все же любит его! Любит по-настоящему! Это понимание придало мне сил. Я было уже разуверился в этих мирах, потерял энтузиазм, запал и мотив, каковым мое выживание, кажется, никогда и не было. Может быть, три смерти подряд и бесконечная череда непонятностей, которыми стал для меня Колизей, утомили истощив и желание жить. Может быть, но, так или иначе, сейчас мне захотелось им помочь. Хотя бы этим двоим. «Троим» – я вспомнил про Нана. Ладно, повоюем.

– Мару, ты сможешь считывать бережно? – Я подчеркнул последнее слово, – Только то, что я буду открывать. Ты сможешь сдерживать свои страхи?

Она сверкнула на меня рубинами глубоко посаженных глаз под пепельный поволокой ментальной связи и медленно кивнула, потом кивнула еще раз. Уже теперь сильно, коротко и уверенно. Она собралась и сделалась вниманием.

– Хорошо! Мне нужны могущественные союзники, а не клуб истеричных адепток черной магии.

Я стал мыслить для Мару. Вспомнил, как породил волну. Вспомнил, как осознал содеянное, вспомнил, как принял решение все исправить или разделить участь миров непримиримости. Я вспомнил предоставленные Меню Колизея инструменты и их цену, вспомнил, как жил в теле Масси целый год и как упивался его счастьем мужа и отца, которых сам не имел.

Я показал ей мощь и суть Колизея. Она стояла прямая и замершая, как черно-фиолетовая статуя бесконечно прекрасной и сильной женщины. Тонкая и грациозная, напуганная, полная благоговения, силы и решимости. Она впервые показалась мне прекрасной. Мне – человеку с планеты Земля. Я залюбовался, проникся их нечеловеческой красотой, нечеловеческим укладом и совершенно человеческой любовью.

– Такова Сердечность, – услышал я многоголосый хор в своей голове. Это не было атакой, сестры увидели мое озарение и поддержали меня. Это не было атакой, это был знак принятия.

– Я не знаю, что делать Мару… Я всей душой хочу спасти миры Содружества, но Сила порожденная, чем-то за гранью моего понимания, так же неподвластна мне, как самоя жизнь и ее исход.

Мару расслабилась, обмякла, указала мне на два кресла ровно в центре зала. И как я их раньше не заметил? Или автоматика подала их по мысленной команде жрицы?

– Подала, – Мару показала, что, когда я открыт, она может читать. Это был знак примирения.

– Ты такой чужой здесь, но такой «наш», – она сказала «брат», но по смыслу было именно «наш», «свой», «родной», – ты ничего не знаешь об этом мире, но полюбил его и готов за него умереть. Ты такой же, как и любой мужчина Непримиримости. Родной! – она выговорила это слово по-русски, что с ее нечеловеческим речевым аппаратом составляло немалую сложность, и улыбнулась, что с ее физиологией было вообще за гранью возможного.

Я вдруг осознал, что, говоря обо мне, она использовала архаичный оборот, означающий именно смерть, а не уход в память, и тут до меня дошло!

– Что значит «Уйти в память»?

– Мы покажем. Ты поймешь. Сядь.

И действительно, я все это время стоял рядом с креслами, ошарашенный и какой-то смущенный, а теперь сел. Мару обошла мое кресло сзади и закрыла мне руками глаза. «Откройся… Прими…» – зазвучал, запел многоликий шепот. Я усилием воли выдрался из графитовой ряби, оказывается, я продолжал прятаться там, даже не осознавая этого. На меня нахлынула память Масси, по истине безразмерная память, вместившая в себя десятки, сотни миллионов, миллиарды триумфов и смертей. Через миг эта чудовищная прорва померкла, сжалась в точку, в крохотную почти идеальную сферу Пекла, плывущую на фоне по истине титанического тела – Единения.

Я увидел бесцветно сияющие полупрозрачные ниточки, тянущиеся от Пекла и Тени к поверхности Единения. Я узнал, что это связь каждого живого с ноосферой гиганта. Я стал всматриваться и увидел, что некоторые нити, чуть меньше половины от общего числа, как бы сходятся к одной точке и имеют обратную связь. Я не то, чтобы видел это глазами, я просто знал так же, как знаешь, что в закипевшем чайнике – кипяток, и можешь даже почти почувствовать эту температуру, этот ожог на пальце.

И вот общая точка всех нитей стала перемещаться по поверхности Единения, высвечивая то там, то тут искорки и целые созвездия искорок с тем же бесцветным блеском, что и у самих нити и их точки схождения. Это были те, кто ушел в память. Их тела мертвы, но у жриц с ними есть связь.

А потом меня бесцеремонно вышвырнули из этого введения грубым ментальным пинком, дав понять, что показали все, что я пока должен и имел право знать.

– Вы можете их оживить?

– Мы можем иногда говорить с ними. У них больше нет энергии, чтобы иметь тело, но Единение дает им силы помнить и говорить.

– Они живут?

– Они есть.

Голос Мару звучал металлически, отстраненно. Возможно, сейчас говорила даже не она. Меня покоробило, затем я вспомнил их связь и понял, что жрицы не считают себя индивидуальностью в полном смысле. Это сняло некоторую часть напряжения.

– Какова цель вызовов? Не банальная же евгеника и регулирование населенности?

– Нет, это всего лишь способ жить. Не ищи глубокого смысла там, где его нет. Наша наука не нашла способа достичь других населенных миров, и наш мир пока никто не посещал извне. Мы заперты на задворках спирального рукава и живем как можем. А сейчас мы еще и очень привязаны к Памяти, к Единению. Мы даже не уверены, что смогли бы покинуть миры Непримиримости, выпади нам шанс. Мы просто живем, брат.

Я был потрясен! Все мои догадки оказались жутким усложнением истины. Все куда проще, им всего лишь скучно и страшно!

– Да. Так и есть. Спасибо за эту правду, брат! Теперь мы должны мыслить, а ты должен посетить Тень и ее Хроникера!

– Но…

– Мы везде, брат. Хроникер Тени Мастер Вальд уже оповещен и готов тебя принять.

После этих слов незримая сила рванула меня сквозь уровни и переборки, комнаты и залы, сквозь какую-то механику, машинерию. Рванула вместе с креслом, внесла в машину немного превосходящую флайер размерами, но рассчитанную на одного меня, машина развернулась на поворотной площадке и рванула прочь из гравитационного колодца Единения, к тусклому и пугающему красному карлику местного Солнца.