Читать книгу Мамонт - - Страница 2

Не прошло и часа, как двери «апартаментов» Пётра Кондратьевича со скрипом приоткрылись, и, появившаяся в щели обросшая голова священника, вежливо прошептала:

– Ваше «купечество», вы почивать изволите? Али можно войти?

– Входи, «борода», коли не один явился. А ежели один, то пшёл прочь, чувырла, – могильным голосом ответил Пётр Кондратьевич из комнатного сумрака.

– Я не один, а с дорогим гостем, – приветливо сообщил священник, входя в двери и ведя за собой молодого парня лет двадцати.

– Я не сумлеваюсь, что с дорогим. Я даже знаю точно, НАСКОЛЬКО дорогим, – ехидно подметил Пётр Кондратьевич, стараясь немного подгорчить ту сладкую «пилюлю», которую посулил священнику.

– Знакомьтесь. Молодой учёный Елисей Афанасьевич, недавно прибывший к нам для проведения научных опытов, аж из самой СОФИИ, – не обращая внимания на разоблачительные реплики больного, торжественно представил священник Пётру Кондратьевичу своего спутника. После чего, повернув голову к учёному, коротко кивнул в сторону кровати. – А это тот самый тяжелобольной, о котором я вам рассказывал, многоуважаемый купец из Санкт-Петербурга, Пётр Кондратьевич… Э…э…

– Ладно, бесятина, не тужься. Всё одно не знашь мою фамилию. Да и неважно энто сейчас, – усмехнувшись, освободил священника Пётр Кондратьевич от дальнейшего соблюдения этикета и множества всяких ненужных правил приличия и, указав рукой на тумбочку, стоявшую возле зашторенного окна, деловым тоном распорядился. – Возьми там два чёрных бархатных мешочка. Энто мои пожертвования вашей церкви. А затем пойди с богом и помолись за спасение моёй души, а лучше, за спасение тела. Раз уж душе моёй теперича спасенья нету.

Священник шустро подошёл к тумбочке, ловко вынул из неё два мешочка и, перекрестившись, молча покинул помещение.

– Так значит, вы из самой Софии? – уважительно спросил гостя Пётр Кондратьевич, жестом приглашая его присесть на деревянный стул с плетёной спинкой.

– Так точно-с, из неё-с, – учтиво кивнул головой молодой учёный и, не облокачиваясь на спинку, присел на край стула.

– И какими судьбами вас занесло в этакую глушь? – заметно приободрился Пётр Кондратьевич, встретив на своём пути в ад воспитанного, образованного и приятного молодого человека, способного отвлечь его от болезни и от мрачных мыслей.

– Наука-с, – коротко ответил Елисей Афанасьевич, но потом, осознав, что столь краткий ответ вряд ли удовлетворит любопытство больного, приступил к более развёрнутому ответу. – Дело в том, что я являюс учеником известного биолога-экспериментатора, профессора Бахметьева Порфирия Ивановича, с которым мы должны были вернуться в Россию и начать работу в специально созданной под него секретной лаборатории. Однако профессор заграничный пачпорт профукали-с и оттого в Россию возвернуться не могуть. Будуть нынче харчеваться при Софийском университете. А мне велено возглавить лабораторию и работать над бессмертием человека. Представляю, какое было бы разочарование на лице профессора, когда он узнал бы о сути предстоящего эксперимента. Ведь он же почитает заниматься энтомологией и мечтает осуществить анабиоз у бабочек. А человек-разумный ему не интересен. Его увлекают ни обчём непонимающие букашки-с.

– А вам интересен именно человек? – немного заскучав от нудных подробностей, холодно поинтересовался Пётр Кондратьевич и, взяв с прикроватного столика бокал с солёной водой, отпил из него.

– Конечно-с! – усмехнулся молодой учёный, и его глаза азартно заблестели. – О бессмертии давно мечтает человечество, и получить шанс войти в историю изобретателем первого «вечного биологического двигателя» для меня, двадцатидвухлетнего биолога, это большая честь.

– И как успехи? – зевая, спросил Пётр Кондратьевич, слабым голосом. – Изобрели бессмертие?

– Да какой там, – отмахнулся рукой от больного Елисей Афанасьевич. – Денег только на еду и хватает-с. А из оборудования лишь бочку с глицерином прислали да коробку медикаментов. С таким скудным арсеналом я могу позволить себе трудиться над бессмертием собачонки, а не человека. Стал уже пса подходящего для сих целей присматривать, а тут поп про то прознал и набросился на меня со своими проклятиями. Как работать в таких условиях? Я его нынче, когда увидел перед собой запыхавшегося, с вытаращенными глазами, так сначала подумал, что он меня сжечь на костре решил, как ведьму. А он меня, неожиданно, в гости к уважаемому господину пригласил. Да так вежливо, что я всерьёз занервничал. Подозревал, что он меня хитростью хочет на эшафот затащить-с. Так и трясся от страху, покамест к вам не явились. А он без умолку всю дорогу твердил, что тот щедрый господин, к коему мы едем, тяжело хворает и может пожертвовать для науки любым своим органом, ежели его сильно об том попросить.

– Вот старая шельма! – фыркнул от негодования Пётр Кондратьевич, пыхтя от возмущения. – Да на энтом безбожнике креста нет! Мерзкий, алчный лгун. Как к яму прихожане ходютъ? Да такому не то что тайну исповеди можно доверить, али ребёнка крестить, его надобно анафеме предать немедля.

– Да не нервничайте вы так. Я ж не настаиваю на том, чтобы вы свои органы науке жертвовали-с. Я вам благодарен уже за то, что не горю на костре местной инквизиции, а имею честь мирно беседовать с вами-с.

– Ну, бог с ним. А точнее – БЕС с ним, – махнул рукой Пётр Кондратьевич в сторону двери, в которую только что вышел священник. – Слишком много чести так долго говорить об энтом чёрте. К тому же у меня дюже мало времени для сего. Давайте вернёмся к началу разговора, – предложил хворающий купец, придвигаясь выше к спинке кровати, чтобы из полулежащего положения перебраться в полусидящее. – Так чем же сия глушь так привлекательна для вашей СЕКРЕТНОЙ лаборатории?

– А тем-с, что здесь погоды стоятъ благоприятные, – с умным видом назвал Елисей Афанасьевич одно из главных преимуществ этой местности.

– Что же в них благоприятного? – засмеялся Пётр Кондратьевич, вновь на миг позабыв о страшной болезни. – Зябко, мрачно, скушно. Ни балОв, ни увеселительных мероприятий… Тоска-с…

– В том и есть приятность, что зябко-с, – пояснил молодой учёный, выставив перед собой указательный палец. – А балы, романтические променады при луне да бледные барышни аристократических кровей с томным взглядом мне не интересны. Меня возбуждает наука-с.

– А в чём прелесть зябкости? – настырно пытал гостя Пётр Кондратьевич, продолжая посмеиваться. – В стужу извилины активнее в голове шевелются? Мудрые мысли становятся трезвее? Али оттого, что о дамах думать в холод не хочется?

– Прелесть зябкости в том, что тела живых существ в ней лучше сохраняются, – серьёзно и даже немного высокомерно ответил Елисей Афанасьевич, игнорируя предложенную больным шутливую форму общения. – Может, вы не слыхали-с, но в сих краях мамонтов находили во льду застывших одиннадцать тысяч лет назад. И вы знаете, они ничуть не постарели. Выглядят как живые. Но, к сожалению, только выглядят. «Разбудить» их от сей зимней спячки учёным пока не под силу-с.

– Слыхал, слыхал, – подтвердил Пётр Кондратьевич правоту слов молодого учёного о найденных мамонтах, перестав смеяться. – И вы, как я смекаю, над сим «пробуждением» собственно и трудитесь?

– Не-е-е-т, что вы, – усмехнулся Елисей Афанасьевич. – Над «пробуждением» будут, скорее всего, трудиться будущие поколения. А моя задача – научиться грамотно замораживать людей, чтобы внутренние органы от переохлаждения не погибали-c. У меня по этому поводу, конечно, есть кое-какие соображения, но провести лабораторные испытания на человеке мне не позволяють трусливые власти и финансовое положение моей лаборатории. А как, позвольте вас спросить, можно добиться успеха, ежели не рисковать-с? – спросил у больного молодой учёный, понимая, что вряд ли получит ответ на свой вопрос. Но вместо ответа он услышал от больного такой же смелый вопрос:

– А что, ежели я дам вам на ваш эксперимент деньги и своейное тело? Ведь своейным телом я волен распоряжаться самостоятельно, не спрашивая разрешения у местных властей. Вы же, в таком случае, смогёте меня заморозить как мамонта и доставить сию глыбу льда в Санкт-Петербург к моейной супруге и сыночку?

– Ну-у-у, теоретически, я заморозить вас смогу. Не извольте сумлеваться, – слегка опешив от такого смелого предложения, уверенно пообещал учёный, но потом пессимистично чмокнул ртом и скривил лицо. – А вот практически, нет-с. В Санкт-Петербурге климат не тотъ. Боюсь потаете в пути, аки Снегурочка. А вот сделать из вас, простите-с, подопытного «кролика», я бы согласился с превеликим удовольствием. Что вам лекарь сказал? Чем вы хворы-с?

– Холера, – поспешил доложить Елисею Афанасьевичу тяжелобольной и от спешки закашлялся.

– Да-а, сия хворь нынче не лечится, – тяжело вздохнул молодой учёный, сочувствующе взирая на измученного болезнью, бледного собеседника. – А вот в будущем её непременно одолеютъ. Вас бы заморозить лет на пятьдесят, а там, глядишь, лекари будущего вас и излечут. Что думаете-с?

– А ежели не выйдет? – со страхом и одновременно с надеждой в голосе спросил Пётр Кондратьевич, мысленно переместившись в будущее. – Как вы говорите: перемёрзнутъ внутренние органы и всё, издохну как размороженный мамонт.

– Ну-с, во-первых, я вас как мамонта на десять тысяч лет замораживать не намерен, – свёл риск к минимуму молодой учёный, давая понять больному то, что пятьдесят лет в двести раз короче, чем десять тысяч лет, а соответственно и позитивный прогноз на «пробуждение» у него увеличивается в те же двести раз. – А во-вторых, вы максимум пару дней продержитесь. Так какая вам разница, когда умирать, завтра али послезавтра? А превратившись в глыбу льда, вы получаете какой-никакой, но всё же шанс. Да и я заинтересован в благополучном исходе эксперимента не меньше вашего-с. Ведь ежели мне удастся увековечить вас, то вы увековечите и моё имя. К тому же, судя по внешним признакам на вашем лице, вам до утра бы дотянуть, ну али до обеду.

– А вы сообщите хотя б моёй супруге, что я жив? – пытался выторговать у молодого учёного хотя бы эту снисходительность Пётр Кондратьевич взамен на своё согласие участвовать в этом опасном и рискованном эксперименте.

– Жив? – удивлённо переспросил Елисей Афанасьевич, иронично взирая на бледное, обезвоженное тело тяжелобольного.

– Ну, али точнее сказать, что я не совсем умер, – уточнил Пётр Кондратьевич, не найдя наиболее подходящего термина своему будущему застывшему между жизнью и смертью физическому состоянию. – Дабы она прежде времени горевать и хоронить меня не начала.

– За энто не беспокойтесь. Уведомлю в лучшем виде. Я даже не буду возражать, ежели она все пятьдесят лет подле вас простоит-с, – искренне пообещал молодой учёный голосом доброго доктора Айболита и, озираясь по сторонам, перешёл на шёпот: – Но только вы благоволите-с упросить её, чтобы она язык за зубами держала и никому об этом словом не обмолвилась. Иначе попЫ вас земле придадут по христианским законам божьим, а меня на костре инквизиции сожгут-с.

– Хорошо. Так и сделаем, – решительно произнёс Пётр Кондратьевич и потянулся к прикроватной тумбе, чтобы вынуть из неё писчие принадлежности. – Я тотчас же возьмус за письмо, а вы пока произведите расчёт необходимых средств на моё содержание в течение полуста лет. Я прибыл в Якутск для приобретения пушнины, мамонтовой кости, моржового зуба и прочего торгового интересу, и у меня достаточно средств имеется при себе в наличии. Но ежели энтых денег не хватит, то я супругу в письме упрошу изыскать недостающую сумму и уплатить вам.

– Тогда-с будем спешить, – азартно потирая ладони, прошептал Елисей Афанасьевич, остроумно подметив: – Времени у нас не так много, как у вас денег…