Читать книгу Мамонт - - Страница 9

Оставшись со своими мыслями наедине, Пётр Кондратьевич первым делом подумал о том, что медсестра Машенька по возрасту годится ему почти в правнучки. Но с учётом его фактического тридцатисемилетнего возраста их восемнадцатилетняя разница ему уже не казалась такой огромной, что, бесспорно, бодрило его и хорохорило в интимном плане. А вот шестидесятидевятилетняя супруга и пятидесятиоднолетний сын «висели гирями» на его слабых ногах и не давали взмыть на «седьмое небо» от счастья к его голубоглазому ангелу Машеньке, что его сильно огорчало.

Конечно, нежные и страстные чувства к супруге Антонине Ермолаевне за время пятидесятилетней заморозки у Пётра Кондратьевича, в отличие от его организма, не остыли. Он по-прежнему её горячо любил и хотел как женщину. Но ту – девятнадцатилетнюю сочную девушку с упругой попой и пышной грудью, а не скукоженную шестидесятидевятилетнюю беззубую старушку с дряблой и морщинистой кожей.

В идеале он с удовольствием согласился бы выкинуть из своей жизни этот полувековой «спящий» период, чтобы принять в свою молодую семью голубоглазую «копию» своей жены и жить вчетвером: он, девятнадцатилетняя Машенька, девятнадцатилетняя Антонина Ермолаевна и годовалый сынок Филиппонька. Вот тогда он был бы абсолютно счастлив.

Пётр Кондратьевич даже представил себе такую картину: как летним жарким днём на берегу реки он с Филиппонькой на удочку ловит карасиков, Антонина Ермолаевна чистит пойманную ими рыбу, а Машенька жарит карасиков на костре. Затем они все дружно обедают, а вечером, уложив Филиппоньку спать, уединяются в спальне и при свечах начинают прелюбодействовать. Оргия длится до самого утра. Однако петухи не решаются кукарекать и, чтобы не мешать таинству любви, терпеливо ждут окончания соития. Соловьи не поют по тем же причинам. Кузнечики не стрекочут. Рыба в реке не плещется. Вдруг раздаётся звонкий громкий металлический звук: БРЯ-Я-Я-Я-ЯК…

– Что энто?! – испуганно спрашивает своих жён Пётр Кондратьевич.

– Может, это подкова, подвешенная «на счастье» над входной дверью, упала? – предполагает Антонина Ермолаевна, прикрывая рукой обнажённую грудь.

– Да это, скорее всего, завистливый кузнец кувалдой по наковальне вдарил, или поп в колокол. Дабы напугать нас, грешников, – уверенно заявляет Машенька, суетливо крестясь.

– Постой! Ты ж атеистка? – удивлённо спрашивает Машеньку Пётр Кондратьевич, грубо одёргивая её руку от лица.

– Ну, значит, не поп, а завистливый кузнец мешает нам совокупляться, – равнодушно отвечает Машенька и начинает натягивать на себя ажурные панталоны.

– Простите, если напугал, – виновато выкрикнул ассистент профессора, бесцеремонно ворвавшись в эротическую фантазию Петра Кондратьевича. – У меня с операционного стола железная банка с тампонами упала.

– БАНКА УПАЛА?! – возмущённо взвыл Пётр Кондратьевич и, сжимая от злости кулаки, раздражённо поинтересовался у неуклюжего «дежурного»: – Ванечка, а ты раньше кузнецом никогда не робил?

– Нет, – растерянно ответил ассистент профессора, поднимая с пола блестящий металлический предмет из нержавеющей стали. – А почему вы спрашиваете?

– Да уж больно у табя движения размашистые, – саркастично обосновал своё любопытство Пётр Кондратьевич, взмахнув обеими руками из стороны в сторону, словно дирижёр симфонического оркестра. – Для будущего хирурга энто большой изъян. Во время операции можь случайно оттяпать у хворого что-нидь лишнее.

– Не-е-ет, к больным пациентам я очень внимателен. Особенно к тем, кто на операционном столе, – улыбаясь, категорически не согласился с бывшим купцом будущий хирург, отрицательно мотая головой.

– Ну, коли ты к пациентам и впрямь внимателен, то наверняка должён помнить об том, что один из них дюже хотел побыть НАЕДИНЕ со своими мыслями, но сидящий в табе криворукий увалень не даёть ему энтого сделать, – тактично свалил всю вину на «третье лицо» Пётр Кондратьевич, чтобы слегка «отбелить» лицо самого «дежурного».

– Ладно. Пойду на кухню и попью чаю, чтобы вам не мешать, – поняв намёк, услужливо пробубнил ассистент профессора и, поставив банку на прежнее место, незаметно погрозил ей кулаком. – Простите ещё раз за мою неловкость.

– Тока заклинаю табя, Ванечка, громко не швыркай чаем и чайником не греми на кухне. Хорошо? – заранее предупредил юного растяпу опытный скептик, сильно сомневаясь в том, что тот способен выполнить его просьбу.

– Хорошо, Пётр Кондратьевич, попью чай холодным, – язвительным тоном пообещал дерзкий «дежурный», следуя от операционного стола к кухне.

– Вот, погань скудоумная! – мысленно выругался на молодого соперника Пётр Кондратьевич, услышав от того реплику про «холодный чай». – Совсем нюх потерял, «щенок глистастый». Ну, погоди! Через пару недель я к твоейной пустой голове рожки «приделаю», – пригрозил Ванечке бывший купец и начал представлять, как он это будет делать…

В его воображении, почему-то сразу появились пьяные хулиганы, которые стали грязно приставать к Машеньке, пытаясь её снасильничать прямо на операционном столе лаборатории. Двое держали её за руки и ноги, а третий, роняя на неё слюни, грубо рвал на ней одежду.

– Не смей касаться её своимя погаными лапами, мерзкое «животное»! – вставая с кровати, отважно выкрикнул Пётр Кондратьевич и, схватив с прикроватного обеденного столика железную кружку, вдарил ей обидчику по голове. Тот, на секунду застыв на месте, с грохотом рухнул под операционный стол. Хулиган, который держал Машеньку за ноги, схватил с операционного стола острый скальпель и, выставив его перед собой, смело пошёл на заступника. Пётр Кондратьевич уложил под операционный стол и второго бандита, оглушив его увесистой деревянной табуреткой. Третий насильник, державший Машеньку за руки, поднёс к её горлу нож и истерично заорал: «НЕ ПОДХОДИ, А ТО УБЬЮ!»

Пётр Кондратьевич остановился в полуметре от преступника и плавно поднял руки вверх, демонстрируя бандиту то, что не собирается его трогать. И как только насильник, успокоившись, немного ослабил хватку, бывший купец резко боднул его головой в нос. Упавший на пол со сломанным носом хулиган, корчась от боли, взвыл и, выронив нож, обхватил размозженное окровавленное лицо трясущимися руками.

Спасённая, вытирая на ходу слёзы, бросилась к герою в объятия.

– Обожди, – бережно отстранив от себя Машеньку, тревожно произнёс Пётр Кондратьевич. – Не время пока миловаться. Нужно скорее бежать в соседний дом. Ведь перед тем, как прийти сюды, энти твари ограбили старушку и, заперев её внутри дома, подожгли его, чтоб скрыть все улики и устранить живого свидетеля. Вызывай пожарную команду, а я пока побегу спасать бабулю.

Спешно набросив на голое тело белый медицинский халат и всунув босые ноги в чёрные Ванечкины валенки, Пётр Кондратьевич быстро распахнул окно и, прошептав себе под нос: «Так будет быстрее», перекрестился.

– Постой! – вскрикнула Машенька. – На улице «минус сорок», замёрзнешь.

– Не замёрзну. В горящем доме пожарче будет, нежели в зверски натопленной бане, – успокоил заботливую девушку герой с купеческим прошлым и ринулся на помощь старушке.

Отвязав по пути одного из двух запряжённых в сани оленей, стоявших у крыльца, Пётр Кондратьевич запрыгнул на него верхом и, крепко вцепившись в ветвистые рога, пришпорив, направил понёсшееся галопом животное на горящую избу. Сходу, выбив копытами дверь, они заскочили в полыхающий дом, подхватили шаящую бабульку и «молнией» выскочили наружу.

Доставив дымящуюся, сильно напуганную старушку в секретную лабораторию, Пётр Кондратьевич вместе с Машенькой оказали пострадавшей первую медицинскую помощь: дали через маску подышать кислородом, оттёрли спиртом от сажи чумазое лицо и обработали мазью обожжённые участки кожи. После чего, расчувствовавшаяся бабулька, проронив слезу, обратилась к своему спасителю:

– Спасибо тебе, милок. Будь я помоложе, то, не раздумывая, отдалась бы тебе в знак благодарности прямо на этом операционном столе. А находясь сейчас в столь неприглядном преклонном возрасте, могу за отвагу твою наградить тебя лишь своими золотыми вставными зубами, – скрипучим голосом прокряхтела старушка и, взяв с операционного стола медицинские щипцы, полезла ими в свой рот.

– Что вы, не нужно! – остановил бабулю Пётр Кондратьевич и, забрав у неё щипцы, указал на цветочный горшок, который бабка крепко прижимала к себе второй рукой. – Ежели вам дюже хочется меня отблагодарить, то пожалуйте мне лучше сей аленький цветочек.

– Это простая герань, – засмеялась бабка и, подмигнув опалённому спасителю, протянула ему горшок с цветком. – Ну, коли он дороже для тебя чем мои золотые зубы, то забирай. А я, с вашего позволения, воспользуюсь вашим оленем и поеду на нём в Лапландию к своей сестре. Буду теперича у неё доживать свой век.

Как только старушка ускакала, Пётр Кондратьевич опустился на одно колено и, торжественно вручив Машеньке герань, с выражением произнёс:

– Дарю табе энтот цветок,

– Такой же красный, как у спасённой бабушки платок,

– Как флаг советский, как алый пионерский галстук,

– И как моя горячая, наполненная страстью кровь,

– Я жалую его табе, моя голубоглазая любовь!

Машенька бережно взяла из рук бывшего купца горшок с красной геранью, понюхала цветок и, прикрыв от удовольствия глаза, протяжно простонала.

– Мой милый! Смелый мой герой!

– Ложись на стол, я буду «спать» сейчас с тобой…

– Но я ж ашо не катал табя в парке на карусели и не вынул застрявшую кошку из водопроводной трубы, – перешёл на прозу немного растерявшийся герой, трясясь от возбуждения.

– Ни беда, – поставив горшок с цветком на тумбочку возле кровати и кокетливо скидывая с себя белый халатик, томно прошептала медсестра. – Вынимай свою «колбаску» и порадуй пока ею МОЮ «киску». Надеюсь, ты меня так рьяно будешь вертеть на своей «карусели», что от головокружения я окончательно «сойду с ума» от тебя…

Долго уговаривать героя оголённой девушке не пришлось. Пётр Кондратьевич, в одно мгновение, тоже сбросил с себя белый халатик со скоростью ящерицы, отбросившей свой хвост, и стряхнул с ног громоздкие валенки, да так рьяно, что один валенок чуть не сбил с тумбочки цветок, а второй «просвистев» над головой голой Машеньки улетел на кухню. Откуда через секунду донёсся громкий «БАЦ-Ц-Ц-Ц-Ц».

Пётр Кондратьевич, от резкого и звонкого звука зажмурился.

– Простите, ради Ленина, Сталина и всей Коммунистической партии, – виновато запричитал с кухни ассистент профессора, вновь ворвавшись в эротическую фантазию пациента. – Я нечаянно споткнулся о ведро и пролил всю талую воду. Профессор теперь меня убьёт.

– Не-е-е-ет, энто я табя убью! Вперёд профессора! – открыв глаза, истошно заорал на Ванечку Пётр Кондратьевич, неистово выглядывая из-за приподнятого в паху одеяла. – Я тока задремал, а тут ты со своённым поганым ведром впёрся в мой сон. Я от страха чуть не обделался! Твоё счастье, что во мне говна нет. А то бы табе щас пришлось не воду по всей кухне собирать, а дерьмо по всей лаборатории. Уйди с глаз моих долой, от греха подальше! Пока я табе энто ведро на башку не надел и банку с тампонами в жопу не вставил!

– Да ухожу я, ухожу. Не кричите, – напугано косясь на кровать, уведомил пациента ассистент профессора, торопливо перемещаясь с пустым ведром от кухни к выходу. – Пойду снова снег собирать, пока профессор не пришёл, – пояснил Ванечка, быстро напяливая на себя тулуп и валенки.

– Сгинь, нечистая! – громогласно завопил оставшийся без «награды» «герой» и, схватив с обеденного столика пустую кружку, швырнул ею в ненавистного «разрушителя» его эротических фантазий. – Чтоб ты тама окочурился на морозе, «погань внезапная»! Чтоб табя там олени обоссали, «снеговик» ты, пустоголовый! Чтоб табе поп свечку поставил «за здравие», и не просто поставил, а прямо в твою атеистическую задницу!..

Ещё минут пятнадцать слышал ассистент профессора в свой адрес доносившиеся через окно лаборатории проклятия, наполняя на улице ведро снегом. После чего крики пациента и пурга на улице стали постепенно стихать и в конце концов полностью умолкли.