Читать книгу Мамонт - - Страница 5

Выкладывая на полу тюремной морозильной камеры из осколков льда слово «ВЕЧНОСТЬ», маленький Петруша временами отчаивался и нервно сметал осколки рукой в сторону. Ведь количество осколков было ограниченное, и ему их вечно не хватало то на одну букву, то на другую. Единственным, кто поддерживал хныкающего от обиды мальчика в моменты этих психических срывов, был седовласый стражник, который не отходил от камеры ни на шаг, без устали заряжал Петрушу необоснованным оптимизмом и, как попугай, твердил ему одно и то же: «Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!»

Возможно, физически хилый подросток с неустойчивой психикой сдался бы после первой же неудачи и, забившись в уголок камеры, тихонечко бы принял смерть от переохлаждения. Но приятное ощущение внутреннего тепла, которое он испытывал во время составления этого слова, толкало его на очередную попытку, и он начинал всё сначала.

Однажды, потерпев своё сорок девятое фиаско, Петруша со злостью разбросал по камере непослушные осколки льда и громко зарыдал.

Услышав из-за прозрачной непробиваемой ледяной двери традиционные слова утешения: «Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!», Петруша перестал рыдать, стёр слёзы с лица, подошёл к двери и в хамоватой манере выкрикнул стражнику:

– Ежели ты так хочешь, чтоб я спасся, то тогда отвори дверь и выпусти меня из сей ледяной тюрьмы.

– Со своей стороны я сделал всё, чтобы тебя спасти. И теперь всё зависит только от тебя, – прислонившись лицом к прозрачной ледяной двери, произнёс седовласый стражник и, добродушно улыбнувшись, повторил: – Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!

От досады мальчик врезал кулаком по ледяной толще двери и, зарычав, словно разъярённый лев, бросился собирать осколки.

Натренированными движениями он быстро выложил пять первых букв «В», «Е», «Ч», «Н», «О» нужного слова и почувствовал лёгкое головокружение. Испугавшись, что он умирает от того, что не уложился в отведённое ему на решение головоломки время, Петруша решил во что бы то ни стало завершить последнюю в своей жизни попытку и, собрав всю волю в кулак, выложить оставшиеся буквы. Сквозь помутневший взгляд он успел сложить букву «С» и взяться за букву «Т», но в его глазах всё стемнело и, как в кино, стали сменять друг друга самые яркие моменты из детства и, что самое интересное, вперемешку с фрагментами из взрослой жизни.

– Он смог! Он выкарабкался! – эхом прозвучал в голове Петруши радостный голос седовласого стражника.

Петруша с трудом поднял тяжёлые веки и увидел перед собой счастливое лицо улыбающегося стражника.

– Я сумел скласть слово и отворить дверь? – затаив дыхание, спросил у стражника Петруша, не веря в чудесное спасение.

– Это не важно, что вы смогли сделать во сне. Главное, что вы смогли пробудиться от него, – плача от счастья, произнёс стражник и погладил трясущейся от волнения рукой Петрушу по голове, словно собственного сына.

– Это фантастика, профессор! Вы совершили невозможное! – воскликнуло, выглянувшее из-за «стражника» лицо молодого человека в белом колпаке. – Поздравляю вас, Елисей Афанасьевич.

– ЕЛИСЕЙ АФАНАСЬЕВИЧ? – прошептал Петруша, вытаращив от удивления глаза.

– Да, Пётр Кондратьевич, это я. С возвращением вас! – торжественно поздравил своего пациента седовласый профессор и, закрыв лицо руками, сквозь слёзы заскулил: – Он меня помнит! Он меня узнал!

– Обождите… Сколь же лет я почивать изволил, коль вы седы ужо всей головою? – оглядываясь по сторонам, возбуждённо спросил у профессора Пётр Кондратьевич и попытался привстать на кровати, но его непослушное тело лежало неподвижно и кололо во всех местах тысячами невидимых иголок.

– Пятьдесят годков, – ностальгически качая головой, ответил Елисей Афанасьевич скрипучим голосом, вытирая с лица слёзы. – Практически день в день! Но вы не нервничайте и подняться не пытайтесь. Вам постепенно нужно выходить из сна. К тому же курс лечения холеры ещё не закончен.

– Да-да, ведь я же был смертельно болен. И счёт шёл на часы, – встревожено затараторил Пётр Кондратьевич, дёргаясь всем телом.

– Сейчас вам опасаться нечего, – успокоил больного Елисей Афанасьевич, легонько прижав тело бывшего купца к кровати. – Как я и обещал вам пятьдесят лет назад, наукой был придуман антибиотик, легко способный устранить столь страшный ранее недуг. Мы вас прокалывать им стали, как только разморозили ваш организм.

– Неужто, я спасён? – спросил Пётр Кондратьевич, с надеждой взирая в глаза профессора.

Елисей Афанасьевич утвердительно кивнул головой.

– Чудеса-а-а! – с облегчение выдохнул Пётр Кондратьевич и с восхищением добавил: – Так, значится, стоила тех свеч игра, в какУ вы мной сыграли. А как давно «растаял» я?

– Пять дней назад, – как бы, между прочим, по-деловому, ответил Елисей Афанасьевич, одновременно обращаясь к своему ассистенту: – Ванечка, беги в НКВД и сообщи о нашем успехе, а заодно похлопочи о новых документах для нашего пациента. И вообще, получи от них весь перечень ценных указаний о том, как нам дальше действовать.

– Хорошо, товарищ профессор. Я мигом, – послушно кивнул головой молодой человек и, скидывая с себя на ходу белый колпак с медицинским халатом, выбежал из секретной лаборатории.

– Мы подключили вас к шведскому аппарату искусственного вентилирования лёгких, – вернул своё внимание к пациенту Елисей Афанасьевич, меняя бутылёк на капельнице. – Вы пролежали в коме четыре дня, а с ночи стали самостоятельно дышать, чем привели нас всех в неописуемый восторг.

– Вы меня били, чтоб я пробудился? – кряхтя, спросил у профессора Пётр Кондратьевич и болезненно поморщился.

– Побойтесь бога. Конечно, нет, – усмехнулся Елисей Афанасьевич, присаживаясь на табурет возле кровати больного.

– А почему у меня все внутренние органы болят так, будто бы по ним пинали слоны своимя толстенными ногами?

– А чего вы хотели? Ваши внутренние органы пролежали в замороженном состоянии пятьдесят лет и ещё не начали пока нормально функционировать, – эмоционально объяснил Елисей Афанасьевич капризному пациенту причину столь некомфортного его физического состояния и широко развёл руки в стороны.

– А вы точно тот самый Елисей Афанасьевич али просто выдаёте себя за него? – подозрительно прищурившись, спросил профессора Пётр Кондратьевич и «впился» в него пытливым взглядом.

– Да я это, – обиженно пробубнил Елисей Афанасьевич и с досадой посмотрел на неблагодарного человека, которому он посвятил пятьдесят лет своей жизни.

– А где же в таком случае ваша приставочка «С», которую-С вы вставляли-С почти опосля кажного слова-С? – привёл Пётр Кондратьевич неопровержимые доказательства, дающие ему право сомневаться в искренности собеседника.

– Сейчас время не то и по-буржуйски больше никто не изъясняется, – продолжая дуться, ответил Елисей Афанасьевич, отвернув голову.

– ТодЫ ответьте мне быстро, не думая, сколь вам в данный момент лет?

– Семьдесят два, – спокойно ответил Елисей Афанасьевич, не поворачивая головы.

– Простите меня, ради бога, голубчик, за то, что усомнился в вас, – скорчив виноватую гримасу, жалобно извинился перед профессором Пётр Кондратьевич. – Уж больно непривычно вы говорили, и слова из ваших уст вылетали странные: «товарищ», «НКВД». Вдобавок, за вами на стене висит портрет Ленина и какого-то композитора, али учёного…

– Это не композитор и не учёный, – испуганно прошипел побледневший профессор и строго погрозил больному указательным пальцем. – Это товарищ Сталин! Наш великий вождь! Кстати, бога у нас тоже нет. Советский народ не верит во всю эту поповскую чепуху, а верит только в Коммунистическую партию. Поэтому простить вас РАДИ БОГА я не смогу. А вот простить ради нашего с вами общего светлого будущего, постараюсь.

Пётр Кондратьевич от услышанного открыл рот, а простынь в районе паха стала быстро намокать.

Заметив, что пациент обоссался, Елисей Афанасьевич вскочил с табуретки и, расстроено всплеснув руками, принялся менять больному пелёнку и простынь.

– Что вы несёте?! Какой ВОЖДЬ?! Вы что, индейцы? – возмущённо вопрошал профессора Пётр Кондратьевич, переварачиваемый Елисеем Афанасьевичем с бока на бок. – А где же царь, Николай II?

– Я вам скажу, но если вы мне пообещаете, что не обосрётесь после этого, – запыхавшимся голосом поставил перед пациентом обязательное условие профессор, подсовывая под больного чистую пелёнку.

– Я не могу вам обещать сего, поскольку я пока не в состоянии контролировать свойный организм, но молю вас, соблаговолите объяснить. Иначе я точно обосрусь от неведения, – стоял на своём Пётр Кондратьевич, предчувствуя что-то нехорошее.

– Ну, ладно, – нехотя согласился Елисей Афанасьевич, укрыв бывшего купца свежей простынкой. – В конце концов, вы же должны когда-то узнать, в какой стране вы проснулись? Но начну я издалека. Помните, перед тем как уснуть, вы мне рассказывали новости?

– Припоминаю, – пару секунд поморщив лоб, подтвердил правоту слов профессора Пётр Кондратьевич.

– А помните, среди массы интересных новостей, вы мне сообщили ещё и новость о том, что Ленин отбыл в Швейцарию? – шёпотом, еле слышно спросил Елисей Афанасьевич.

– Ясно помню, – радостно подтвердил Пётр Кондратьевич, широко улыбнувшись. – Вы тодА ашо выразили своё пожелание словами: «БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ТАМ-С И ОСТАНУТСЯ. ПОТРЯСЕНИЯ НАМ НИ К ЧЕМУ-С».

– А вот это навсегда забудьте, – захрипел побелевший от страха Елисей Афанасьевич, озираясь по сторонам и, убедившись в том, что их никто не подслушивает, вполголоса добавил: – Не остался Ильич в Швейцарии. Вернулся, совершил революцию, сверг царя и отдал власть Советам, которых героически и возглавил. А царя Николая II с семьёй сослал в Екатеринбург, где их всех и расстреляли.

– Всю семью?! С супругой и с детями? – ахнул Пётр Кондратьевич, мысленно прикрыв рот рукой, так как физически он этого сделать не мог и его ослабевшие руки беспомощно лежали вдоль его обессиленного тела.

– Угу, – трагично кивнул головой Елисей Афанасьевич.

– Что же я наделал, – виновато поморщился Пётр Кондратьевич и стал истерично биться головой о подушку. – Энто ведь я их убил! Во сне, пока почивал.

– Ещё один самозванец, – утомлённо закатил кверху глаза профессор, поправляя на пациенте перепутавшиеся во время возни с простынями прозрачные трубочки капельной системы и контакты измерительных приборов физического контроля. – Все норовят урвать себе кусочек славы. Однако всем известно достоверно, что расстрелял их верный сын революции товарищ Юровский, а не вы, и не те многочисленные лже-герои, утверждающие о том, что это именно они застрелили царя.

– Да поймите же вы! – раздражённо повысил голос на профессора Пётр Кондратьевич. – Ежели бы я не выудил из реки тех карасиков, то они были б нынче живы!

Услышав странные подробности признания, Елисей Афанасьевич «застыл» на месте и, оставив в покое трубочки капельной системы, настороженно взглянул на мнимого «цареубийцу».

– Эх, говорил же я Николаю отречься от престола и посвятить своёйную жизнь творчеству… Почему он не прислушался к моёму совету? – продолжал стенания Пётр Кондратьевич, извиваясь на постели, словно лопатой разрубленный напополам дождевой червь.

– Вы свои бредовые фантазии бросьте, – порекомендовал больному Елисей Афанасьевич, приложив ладошку к его лбу. – А то вас от нас в психиатрическую клинику переведут и все мои пятидесятилетние труды пойдут «коту под хвост».

– Да сие вовсе не бред! Мне энто и впрямь снилось. Вот табе крест! – доказывал свою правоту Пётр Кондратьевич, брызгая слюной и, слегка подёргивая рукой, пытаясь перекреститься.

– Пусть так, – согласился с пациентом профессор, чтобы его успокоить. – Но это же всё было у вас во сне, а не наяву.

– Да, но… – хотел было что-то возразить профессору Пётр Кондратьевич, однако Елисей Афанасьевич его строго прервал и погрозил ему пальцем. – Никаких «но». Во сне человек может творить невесть что. Но это не означает, что наяву он за это должен понести наказание. Вот мне вчера ночью приснилось, будто я глушил гранатами на Чёрном море рыбу и случайно потопил подводную лодку. Так мне что теперь под арест идти и ждать расстрела?

– Согласен, – признал несостоятельность своей вины Пётр Кондратьевич, вспомнив о тех трёх сотнях изнасилованных им во сне барышень Санкт-Петербурга. – А что есчё произошло в России за энти полсотни лет?

– В СССР, – поправил вернувшегося в современную жизнь пациента профессор. – Сейчас наша страна называется Союз Советских Социалистических Республик. А ваш родной город Санкт-Петербург переименовали в Ленинград. Буржуев всех перебили, а кого не успели, те за границу сбежали. Кулаков – раскулачили. А добро их и богатства несметные поделили среди бедных. Потому и не стало больше в нашей стране ни бедных, ни богатых. Все теперь друг другу РАВНЫ.

– И м-меня т-тоже раск-к-кулачили? – побелев от страха, заикаясь, промямлил пересохшим ртом Пётр Кондратьевич, с ужасом представив, как его вещи и вещи его супруги, примеряя, поровну делят между собой бедные голодранцы.

– И вас, – не стал увиливать от ответа Елисей Афанасьевич и, устало вздохнув, пошёл заранее готовить чистые простыни. – Но вы не переживайте. Ваша супруга успела выполнить вашу последнюю волю и полностью оплатила ваше содержание у нас. А после революции нашу секретную лабораторию взял на содержание трудовой народ, и мы перешли на государственное обеспечение. Так что теперь мы ни в чём не нуждаемся.

– А жён и детей, разграбленных купцов, ой, то есть раскулаченных Советской властью, тоже всех расстреливали? Али сия кровавая революционная традиция распространялась тока на монаршие семьи? – с учащённым вдвое пульсом спросил Пётр Кондратьевич и зажмурился, боясь услышать от профессора страшное подтверждение своих слов.

– С вашей супругой и сыном всё в порядке. Не волнуйтесь, – сразу предупредил не на шутку встревоженного пациента Елисей Афанасьевич, искренне не желая повторной реакции его неконтролируемого организма. – С царской семьёй так произошло неспроста. На то были веские основания, о которых я не могу говорить, да и слишком я маленький человек, чтобы судить о поступках таких ответственных товарищей, как Юровский. А вот что касается простых граждан, таких как ваша жена и ребёнок, то к ним наше справедливое общество относится с уважением, как к равным. И никто не собирается в них тыкать пальцем, дразнить «буржуями» и заставлять сына отвечать за отца. Не разделяются теперь советские люди на ДАМ и ГОСПОД. Все друг для друга дорогие ТОВАРИЩИ. Малыши зовутся октябрятами и с гордостью носят на груди значок-звёздочку с изображением юного Володи Ульянова. Школьников принимают в пионеры, торжественно повязывая им на шею частицу красного знамени – галстук. Молодёжь дружно идёт в комсомол. А старшие товарищи вступают в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Вот только принимают туда далеко не каждого. А только самых честных, добросовестных, самоотверженных, трудолюбивых и преданных делу Ленина патриотов, – фанатично произнёс Елисей Афанасьевич и, встав лицом к портретам в стойку «смирно», отдал им честь, приставив руку к белому медицинскому колпаку.

– И вы тоже коммунист? – удивлённо поднял брови Пётр Кондратьевич, не веря своим ушам и в то, что он спрашивает об этом человека с дворянским происхождением, получившего образование в царской России и вставлявшего ранее в окончание слов букву «С».

– А как же? – с важным видом произнёс Елисей Афанасьевич, выпрямив спину. – Иначе мне не доверили бы руководить этой лабораторией. Я член партии аж с 1935 года.

– А разве доверие к руководителю научной лаборатории определяется не его учёной степенью, а его партийной принадлежностью?

– Конечно! – хмыкнул профессор, поражаясь, как можно не понимать такие элементарные вещи. – Все ключевые посты в нашей стране могут занимать только коммунисты. А беспартийный человек, коим может быть даже неплохой учёный, может оказаться врагом народа, вором социалистической собственности или простым бездельником и эгоистом. Как такому можно доверить ответственный пост и позволить руководить честными людьми?

– Надо же, как за пятьдесят лет такому образованному, талантливому и умному человеку можно изменить сознание, превратив его из адекватного, интеллигентного человека – в тупую дрессированную обезьяну, – с ужасом думал Пётр Кондратьевич, слушая безумные речи профессора и жалея его в глубине души. – Надеюсь, та часть евонного головного мозга, отвечающая за реализацию сего научного эксперимента, не задета энтими пропагандистскими глупостями, и он не превратит меня тоже в послушную обезьяну. Я не хочу идти по эволюционной лестнице Дарвина в обратную сторону. Уж лучше я буду одиноким замороженным мамонтом, молча плывущем замурованным в льдине по реке времени, чем работающей за еду обезьяной, выкрикивающей подобные лозунги. Хотя, глядя на сияющее от счастья и оптимизма лицо энтого седовласого пожилого человека, трудно поверить в то, что он испытывает боль за бесцельно прожитые им годы. И прежде чем делать скоропалительные выводы, мне стоит для начала пообщаться с супругой и сыном. А вдруг всё не так плохо, как мне показалось на первый взгляд? И ежели окажется, что они также счастливы, как и энто учёное светило, то почему бы и мне не встроиться в сии дружные ряды благополучного советского обчества? – логично рассудил, сильно соскучившийся по жене и сыну глава семейства и, представив предстоящую с ними долгожданную встречу, мило заулыбался.

– А вы зря лыбитесь, – приструнил легкомысленного пациента профессор. – Я бы на вашем месте, как только рука сможет держать перо, первым делом написал бы заявление на вступление в Коммунистическую партию и как можно скорее забыл бы свою прошлую барскую жизнь. Эх, вам бы ещё обновить и ваше дворянское психо-эмоциональное состояние до менталитета простого советского гражданина, – мечтательно произнёс профессор, сжав кисть руки в кулак. – И чем быстрее, тем лучше. И у вас проблем меньше будет с социализацией и коммуникацией в обществе, и меня не будут винить в том, что я оживляю в своей лаборатории мёртвых буржуев и врагов Советской власти.

Услышав неприятные для своего сердца словосочетания: «мёртвых буржуев», «врагов Советской власти», Пётр Кондратьевич вновь заволновался о судьбе своей семьи, и в его левой части груди так сильно кольнуло, будто его купеческое сердце насквозь проколол своим революционным штыком упомянутый выше, беспощадный товарищ Юровский.

Чтобы успокоить своё сердце и услышать от профессора хоть какую-то конкретику, а не пустые слова, взятые с потолка, обеспокоенный муж и отец вернулся к болезненной ему теме:

– А откель у вас такая уверенность в том, что с моейной супругою и сыном всё в порядке? В нашем разговоре вы обмолвились, что вашу лабораторию опосля революции взял на содержание трудовой народ, а кто взял на содержание мою раскулаченную семью? Может, они умерли с голоду? Али их заколол в подворотне штыком какой-нибудь обиженный холуй, ставший красным командиром?

– Я не знаю, взял ли их кто-то на содержание, но точно могу сказать, что они живы. Так как поддерживаю с ними связь, – уверенно заявил Елисей Афанасьевич и, чтобы выглядеть более убедительно, надел вынутые из нагрудного кармана белого халата очки. – Ведь я же должен информировать ваших родных о ходе эксперимента? И кому-то сообщить, простите, о вашей гибели в случае неудачной разморозки вашего тела. В первое время ваша супруга активно интересовалась ходом нашего научного эксперимента. Однажды даже приехала на вас посмотреть. Просидела возле вас часа три. Плакала, бубнила что-то себе под нос, с вами разговаривала. Потом сказала мне, что не хочет показывать сыну отца в таком состоянии, а лучше соврёт ему о том, что его папа, отважный исследователь Арктики, пропал «без вести» в 1914 году, отправившись в экспедицию с Георгием Седовым, и, смахнув слёзы с глаз, уехала в Санкт-Петербург. С тех пор мы с ней лично не виделись. Но письма она с новых мест жительства присылала исправно. Кстати, получив недавно очередное письмо, я с уверенностью могу утверждать, что они оба пережили и войну.

– Какую ашо войну? – снова напрягся Пётр Кондратьевич, не успев толком порадоваться за то, что его жена и сын целы и невредимы.

– Великую Отечественную, – печально ответил профессор, и его желваки заходили ходуном. – 22 июня 1941 года на нашу с вами многострадальную Родину вероломно, без объявления войны, напала фашистская Германия во главе с Адольфом Гитлером. Эта нацистская сволочь дошла аж до самой Москвы, сметая и сжигая всё на своём пути. Двадцать миллионов советских граждан полегло в этой страшной войне, освобождая от лютого врага сначала родную землю, а затем и порабощённую Гитлером Европу. Вы даже не представляете, во что немцы превратили Сталинград, – простонал Елисей Афанасьевич, обхватив голову руками и, заметив на лице собеседника полную растерянность и непонимание того, о чём идёт речь, пояснил: – Вы, наверное, этот город помните под прежним названием Царицын? Так вот, эти нелюди сравняли этот населённый пункт с землёй, превратив его в подгоревшую кровавую кирпичную «кашу» с мясом убитых солдат…

– ЦАРИЦЫН?! Энтого не может быть! – взвыл Пётр Кондратьевич, вспомнив о том, как он весело гулял в 1887 году на открытии кондитерского пряничного заведения «Карамель, монпансье и печенье фабрики Лапшина». Как его основатель, мудрый предприниматель Василий Фёдорович Лапшин, азартно рассказывал гостям о том с чего он начинал: как он закупал оптом конфеты по низкой цене и собственноручно заворачивал каждую конфету в обёртку, после чего продавал их с прибылью. Как все гости, после торжественного открытия заведения, катались по этому цветущему городу на его личной конке и, жуя его фирменные сахарные пряники, радовались этой забаве, словно дети.

Представив это сверкающее блеском витрин кондитерское заведение разрушенным до основания и лежащие на развалинах окровавленные тела тех мёртвых гостей, Пётр Кондратьевич громко зарыдал. Потом он вдруг резко замолчал и, представив таким же разрушенным и свой дом в Санкт-Петербурге, кряхтя, приподнялся в постели.

Схватив в состоянии аффекта обеими руками профессора за халат, чтобы тот не ушёл от ответа, он подтянул к себе слабо сопротивляющегося Елисея Афанасьевича и прохрипел ему прямо в лицо:

– А Ленинград немцы захватывали?

– Ленинградцы этих вандалов в культурную столицу не пустили. Отстояли город, – пыхтя, промямлил профессор, тщетно пытаясь освободиться от захвата. – И Москву Гитлеру, как Наполеону, не сдали.

Пётр Кондратьевич с облегчением выдохнул и, ослабив хватку, плюхнулся обратно на подушку.

– А историческая терапия пошла вам на пользу. Вон как клешнями своими орудуете, – сдержанно обрадовался Елисей Афанасьевич, бережно расправляя смятый пациентом халат. – Такими темпами я вас через пару исторических фактов, глядишь, и на ноги поставлю.

– Давайте немного передохнём от шоковой терапии и поговорим о чём-нибудь позитивном? – устало предложил Пётр Кондратьевич, болезненно взирая на профессора. – Что-то я притомился с сих переживаний. За полвека ведь наверняка случилось и что-нибудь хорошее? Али как опосля революции перевернули всё с ног на голову, так до сих пор на голове и ходюте?

– Ну почему на голове? Советские люди давно и крепко стоят на ногах, – возразил пациенту Елисей Афанасьевич и начал хвастаться достижениями советского государства:

– К 1930 году мы построили девять тысяч современных предприятий и полностью ликвидировали безработицу. А темпы роста экономики стали такими, что в годы первых пятилеток составляли 15 процентов. В связи с чем по экономическим показателям мы догнали Европу и Америку. Советское государство обеспечило гражданам БЕСПЛАТНОЕ общее и профессиональное образование, БЕСПЛАТНОЕ медицинское обслуживание, БЕСПЛАТНЫЕ для детей ясли, детсады, пионерлагеря, а для взрослых – санатории и курорты. И самое главное – БЕСПЛАТНОЕ жильё! Правда, пока предоставляют квартиры не всем желающим, а по очереди. Но к 2000 году, когда наступит долгожданный коммунизм, обещают каждого советского человека обеспечить отдельной жилплощадью.

– А откудова энто всё берётся, коли люди за сие не платют? – недоумевая, поинтересовался Пётр Кондратьевич, ехидно ухмыляясь. – Ежели государство предоставляет энто всё за свой счёт, то откель у государства на то деньги?

– Это всё предоставляется из средств трудового народа, – гордо пояснил профессор и широко развёл руки в стороны. – Неужто такая огромная страна рабочих и крестьян, в которой ВСЕ работают, не может себе позволить бесплатно обучить своих детей и подлечить приболевших взрослых? Мы же не какая-то там Америка, в которой бедный человек может лечить себя только листом подорожника, кушать то, что найдёт в мусорном баке, и жить на улице в картонной коробке. Вот вы можете себе такое вообразить, чтобы советский человек рылся в помойном баке?

– Я себе не мог такого вообразить и при царе, – спокойно ответил Пётр Кондратьевич, давая понять собеседнику, что это вовсе не заслуга Советской власти, а черта русского характера на генетическом уровне.

– Вот и я не могу себе такого представить, – присоединился к мнению единомышленника Елисей Афанасьевич, не вникая в суть этого мнения. – Да-а-а, не зря их называют «диким западом». Что бедный человек, что богатый, а живут и ведут себя, как дикари.

– А в Якутске что нового? – спросил Пётр Кондратьевич, пытаясь разглядеть через окно преобразовавшееся в город захолустье.

– Такая же «дыра», как и прежде, – махнул рукой Елисей Афанасьевич. – Но перспективы имеются. Недавно на галечной косе «Соколиная» нашли первый кристалл. А в бассейнах рек Лена и Вилюй пытаются искать нефть и газ. Вот найдут, может, получше заживём, – подмигнул пациенту профессор и, хлопнув себя по коленкам, встал с табурета. – Хотите чаю?

– Я, по правде сказать, съел бы пару куропаток и молочного поросёнка, – жалобно морщась, прошептал Пётр Кондратьевич и мечтательно облизнулся.

– Вам ещё нельзя нормальную пищу, – категорически отказался выполнять просьбу оголодавшего гурмана Елисей Афанасьевич и сочувствующим тоном предупредил: – Вы можете умереть в один момент, если съедите, к примеру, жареную котлету. Вам можно немного жидкости: некрепкий сладкий чай, куриный бульон, белок сырого яйца. А вот о куропатке забудьте.

– А вина? – взмолился Пётр Кондратьевич. – Глоточек любого вина, красного али белого, не важно, ежели можно, то желательно из подвалов князя Льва Голицына…

– На бывшем заводе Голицына «Абрау-Дюрсо» сейчас делают «Советское шампанское», – с огорчением доложил профессор. – А куропаток сейчас можно увидеть только на картинке в книжке Михаила Михайловича Пришвина или по телевизору, а не в обеденной тарелке. Так что даже если бы вам и можно было куропатку, то я бы вам её не подал в любом случае.

– А что случилося? Немцы во время войны расстреляли ашо и всех советских куропаток? – раздражённо, с сарказмом поинтересовался Пётр Кондратьевич.

Елисею Афанасьевичу не понравилось кощунственное отношение пациента к войне на примере куропаток, но, учитывая физическое и психическое состояние полностью отмороженного человека, отнёсся к его глупому вопросу снисходительно и спокойно ответил:

– После войн с продовольствием всегда случаются перебои.

– И чем же вы питаетесь?

– Хлеб да каша – пища наша, – вспомнив известную поговорку, отшутился профессор, пытаясь разрядить обстановку. – А если серьёзно, то питание сейчас, по сравнению с купеческими временами, конечно, скудное. Из популярных продуктов могу назвать "Докторскую колбасу". Кстати, рецептуру и технологию её производства разработали наши коллеги – специалисты Всесоюзного научно-исследовательского института мясной промышленности. Изначально эта колбаса предназначалась больным, имеющим подорванное здоровье в результате гражданской войны и царского деспотизма. Она была богата белком и содержала мало жиров. Как говорится – то, что «доктор прописал». А вот из сыров сейчас можно найти только плавленый, с невероятно скромным и неброским названием "Сырок № 1". Ну и, конечно, картошка, моркошка, тушёнка, сгущёнка… Я вам как советский человек и член Коммунистической партии настоятельно рекомендую употреблять в пищу именно эти продукты, но как Доктор биологических наук – запрещаю их употреблять. Особенно в вашем «размороженном» состоянии. Кушайте в первое время овощи и фрукты. Как зайчик – морковку и капустку. А захотите выпить спиртного – пейте только хорошую водку. Однако достать её очень непросто. Поэтому пейте лучше наш, чистый медицинский спирт. Я вас снабжу им на первое время. А пока предлагаю выпить за ваше здоровье по сто граммов сладкого чая.

– Ну что ж, давайте хотя бы чаю откушаем, – нехотя согласился Пётр Кондратьевич, активно пытаясь найти причину, по которой советские люди переплавили в стране весь сыр.

Елисей Афанасьевич зашёл в закуток лаборатории, напоминавший небольшую кухню, и, подбросив пару поленьев в печь, поставил чайник на плиту.

– А что, за пятьдесят лет лучше печи ничего не придумали? – подглядывая с кровати за происходящим процессом в кухне, иронично поинтересовался Пётр Кондратьевич громким голосом. – Ашо при моёй купеческой жизни, ежели мне не изменяет память, немец итальянского происхождения Франц Карлович Сан-Галли, живя в Санкт-Петербурге, изобрёл первый отопительный радиатор. Так отчего же вы до сих пор пользуетесь дровяными печами?

– Так, то в Санкт-Петербурге, – выкрикнул с кухни профессор, протирая полотенцем и выставляя на стол кружки. – В столице прогресс всегда приходит чуть раньше, чем в глубинку.

– Ничаво себе у вас «ЧУТЬ РАНЬШЕ» затянулось, – засмеялся Пётр Кондратьевич. – Уж пятьдесят годков минуло, а он до Якутска ашо так и не дошёл.

– Дошёл, но какой-то «потрёпанный», – поддержал шутливый настрой пациента Елисей Афанасьевич. – Электричество работает с перебоями. Поэтому и приходится по старинке опираться на более надёжный источник энергии.

– А как вы с таким «потрёпанным» прогрессом умудрились войну выиграть? – удивлённо спросил Пётр Кондратьевич вернувшегося с кухни профессора. – Али как с Наполеоном, русская зима подсобила?

– О нет, – гордо возразил пациенту Елисей Афанасьевич. – Что касается оборонки, так там с прогрессом всё в порядке. Туда он никогда не опаздывает и всегда приходит в нужное время. Даже чуть раньше. К примеру, взять артиллерийскую установку «Катюша», которую наши инженеры изобрели во время войны. Знаете, какой она ужас наводила на немцев? Да они просто срались от страха прямо в окопах. Вот вы слышали что-нибудь про пулемёт «Максим»?

– Я читал об энтом адском оружии в газете, примерно, в году 1890-м… – наморщив лоб, припомнил Пётр Кондратьевич, обратив взор к небу.

– А теперь представьте этот пулемёт, только стреляющий в противника не пулями, а пушечными снарядами, – с азартом предложил пациенту профессор и, замолчав на пару секунд, дал ему время пофантазировать.

– Да разве этакое возможно? – сильно сомневаясь в услышанном, спросил Пётр Кондратьевич, представив обрушивающийся на врага «град» из снарядов.

– Возможно, – утвердительно кивнул головой Елисей Афанасьевич, закрыв глаза. – И немцы убедились в этом лично. Но, к сожалению, оружейный прогресс на этом не остановился и пошёл ещё дальше, вложив в руки человечества самое смертоносное оружие в мире – атомную бомбу.

– А разве могёт одна бомба быть страшнее цельного «града» снарядов? – уважительно, по отношению к далеко неглупому человеку, но с большой долей скептицизма, поинтересовался Пётр Кондратьевич, подняв вверх брови.

– Пользуясь вашей терминологией, эта бомба – настоящее «цунами», способное стереть с лица Земли целый город, – зловеще произнёс профессор, с болью в сердце и в голосе. – И в конце войны американцы доказали это на практике, полностью уничтожив ДВА города.

– Американцы уничтожили одной бомбой два немецких города? – опять приподнявшись с подушки, просипел Пётр Кондратьевич, потеряв дар речи.

– Два ЯПОНСКИХ города, ДВУМЯ бомбами, – уточнил Елисей Афанасьевич, выпрямив на руке средний и указательный пальцы. – Город Хиросиму и город Нагасаки.

– А японцы-то тут причём? – нахмурившись, замотал головой Пётр Кондратьевич, окончательно запутавшись в происходящих событиях.

– Они были союзниками фашистов, а американцы были нашими союзниками. К тому же японцы разбомбили американскую военную базу. Вот американцы и ответили им своей чудо-бомбой, – прояснил ситуацию профессор, прикладывая ладонь ко лбу пациента.

– Но ведь в энтих городах, как я понимаю, жили мирные люди, – взволнованно возмутился Пётр Кондратьевич, уворачиваясь от ладони профессора.

– Американцев это не волновало. Им было важно показать в действии их мощнейшее оружие, а тут подвернулся такой хороший повод. Вот они и бомбанули, – спокойно ответил Елисей Афанасьевич, настырно «гоняясь» за лбом пациента. – И не горячитесь вы так. У вас может подняться температура. В конце концов, это же они не наши города бомбанули, а японские.

– Сие, конечно, хорошо, что не наши, но военным бомбить безоружных мирных жителей, да ашо и таким страшным оружием – подло, – перестав ёрзать, произнёс Пётр Кондратьевич, позволив профессору наконец-то потрогать свой лоб. – Неприятно осознавать, что наш союзник запятнал себя кровью стариков, женщин и детей. Ведь их тень непременно ляжет и на…

– Увы, но американцы больше не наш союзник, а скорее наш противник, – перебил лежачего собеседника Елисей Афанасьевич, чтобы тот зря не распалялся.

– Как противник? – прокряхтел Пётр Кондратьевич, и его волосы встали дыбом. – Вы хотите сказать, что они и по нам могуть бомбануть?

– Сейчас уже вряд ли, – успокоил своего подопечного профессор, хитро прищурившись. – Не так давно маршал Ворошилов объявил о том, что у СССР теперь тоже есть атомная бомба. И в отличие от японцев мы сможем сдать им сдачи. Пусть только попробуют сунуться. Они, кстати, однажды надумали проверить нашу решимость и вторглись в воздушное пространство СССР со стороны Балтийского моря на своём самолёте «В-29», и наши их, не раздумывая, сбили. Получив «по соплям», американские военные нашли противника послабже и «доблестно» напали на Корею. В связи с этим «Человеком года» по версии журнала «Time» они объявили абстрактного лауреата – АМЕРИКАНСКОГО СОЛДАТА, о героизме которого сейчас без устали «трезвонит» вся американская пресса. Надеюсь, что наша страна поможет корейским товарищам новыми «Автоматами Калашникова», и американцы получат «по соплям» и от них.

– Энто хорошо, что военный прогресс нашей страны идёть в ногу с американьским, и энто вселяет в меня хоть какую-то уверенность в том, что в ближайшее время мне не упадёть на башку их чёртова бомба, – полностью вернул себе самообладание Пётр Кондратьевич, перестав нервничать. – А как в СССР, в 1950-м годе, дела обстоят с автомобильной промышленностью? Насколько я помню, в Америке аж в 1893-м начали производить «безлошадные кареты». На чём нынче ездют советские граждане? На авто? Али, судя по дровяному печному отоплению, вы по-прежнему передвигаетесь на лошадиных повозках и санях?

– А вот с этим у нас тоже полный порядок, – хвастливо заверил любознательного пациента Елисей Афанасьевич и, гордо выпрямив спину, важно сложил руки на груди. – Советские люди колесят по нашей огромной стране на легковом автомобиле «Москвич», а после войны автомобильная промышленность выпустила легендарную модель «Победа». У этой машины двигатель в 50 лошадиных сил. А скорость – 100 километров в час. По-старому – чуть меньше 100 вёрст в час.

– Сто вёрст за час?! – восхищённо воскликнул Пётр Кондратьевич, да так эмоционально, что из его рта брызнула слюна.

– Это ещё что-о-о, – многозначительно протянул профессор, стирая с лица долетевшие до него капельки генетического материала пациента. – Недавно в Великобритании состоялся первый чемпионат по автомобильным гонкам «Формула-1». Так там автомобиль "Alfa Romeo" разогнался до скорости в 160 вёрст за час.

– Профессор, голубчик, а подайте мне вместо чаю полкружечки спирту, – любезно попросил учёного Пётр Кондратьевич, обтирая об одеяло вспотевшие от волнения ладошки. – А то я боюсь, мой разум на трезвую голову с вашей фантастической былью не справится, и я сойду с ума.

– Ни в коем случае, – отрицательно замотал головой Елисей Афанасьевич. – Не знаю, насколько крепок ваш разум, но ваша размороженная печень точно не справится с этой девяноста пяти процентной жидкостью, и вы мгновенно умрёте. Ну что вы как мальчик, право.

– Ну дайте хоть валерьянки, – взмолился Пётр Кондратьевич. – Войдите в положение человека, очутившегося в сказке, в коей наяву летають «ковры-самолёты», кареты без лошадей несутся со скоростью 160 вёрст за час, волшебники в белых халатах исцеляют неизлечимые хвори, а волшебники в военной форме стреляють из пулемёта снарядами и могют уничтожить цельный город атомным «цунами»…

– Хорошо, три капли крепкой и прозрачной валерьянки я вам добавлю в чай. Но больше не просите, – сжалился над пациентом профессор и, услышав бряканье крышки чайника, колыхаемой парами закипевшей воды, побежал на кухню.

«Поколдовав» там пару минут, Елисей Афанасьевич вернулся к оголодавшему и изнывающему от жажды пациенту, держа в руках две «дымящиеся» алюминиевые кружки.

– Вот. Пейте. Только не обожгитесь, – предостерёг подопечного профессор, аккуратно вручая тому кружку, прихваченную вафельным полотенцем.

Пётр Кондратьевич, капая слюной, словно пёс, смотрел на кружку, как на раскалённую добела сахарную кость, и терпеливо ждал, когда та остынет. И как только температура чая опустилась до употребляемого уровня, он жадно отхлебнул из неё ободряющую жидкость.

– Энто что, подогретая ослиная моча? – выплюнув на пол только что отпитое из кружки поило, воскликнул Пётр Кондратьевич и, брезгливо поморщившись, отставил кружку на прикроватную тумбочку.

– Это чайный напиток из лекарственного растения «иван-чай». Ну, и добавленных в него нескольких обещанных мной капель валерьянки, – умиротворённо произнёс Елисей Афанасьевич, с наслаждением швыркая из своей кружки. – Пейте. Этот чай придаст вам силы и укрепит иммунитет. Я, между прочим, чтобы вам было вкуснее, положил в ваш чай свой кусочек сахара, и теперь мне придётся вечером пить несладкий чай. А вы им плюётесь. Как вам не стыдно?

– А вы нормальный китайский чай заварить не могли? – спросил Пётр Кондратьевич, судорожно стирая с губ остатки адского напитка.

– В это, послевоенное время, я мог заварить вам морковный чай, чагу, лавровый лист или крапиву. А вот китайский чай вам, вероятно, смогут заварить в Китае. Но это, ведь, по вашему мнению, не проблема в нынешнем 1950-м году? – издевательским тоном спародировал пациента профессор с серьёзным выражением лица. – Сядете сейчас на «ковёр-самолёт» и сгоняете в Шанхай за чаем. А вот я вам в этом деле не помощник. Мне проще достать из шляпы живого кролика, чем достать в послевоенном Якутске настоящий китайский чай. Так что не обессудьте.

Наблюдая за тем, с каким удовольствием Елисей Афанасьевич пьёт эту «бурду», Пётр Кондратьевич понял, что тот не блефует, и налитый им в его кружку «иван-чай» является лучшим из перечисленных профессором альтернативных чаёв этого времени.

Тяжело вздохнув, бывший купец обречённо взял с тумбочки кружку и, мысленно представив, что в ней налит ароматный грузинский чай с Батумских плантаций купца Попова, зажав пальцами нос, морщась, опустошил до дна алюминиевую ёмкость.

– Вот и молодец, – похвалил привередливого пациента профессор и одобрительно похлопал того по вытянутой на кровати ноге. – Постепенно привыкнете к его терпкому вкусу, и вам будет казаться, что это самый лучший китайский чай. Только местный…

– Я не хочу привыкать и представлять. Я хочу натуральный китайский чай, – хныкал Пётр Кондратьевич, кривя лицо.

– Тогда, прошу на «ковёр-самолёт», – строго порекомендовал Елисей Афанасьевич и, поставив свой чай на прикроватную тумбочку бывшего купца, бескомпромиссно указал рукой на дверь.

– А вы дерзок, профессор, – перестав хныкать, удивлённо и в то же время немного обиженно отметил Пётр Кондратьевич отсутствие у взбалмошного учёного элементарного чувства такта, гостеприимства и сочувствия к хворому человеку. – У меня ашо иней в паху и в подмышках не сошёл, а вы меня уж за дверь гоните…

– Да не гоню я вас, – отмахнулся от глупого пациента рукой Елисей Афанасьевич. – Но и вы перестаньте капризничать. Я понимаю, что вы только что заново родились, но нянчиться с вами, как с новорождённым, мне некогда. Так что вы уж давайте поскорее адаптируйтесь к данной реальности.

– А как тут быстро адаптируешься? – начал оправдываться Пётр Кондратьевич, размахивая пустой кружкой. – Я вон хлебнул вашего чайку, так у меня и аппетит враз улетучился. Представляю, какая у вас на вкус еда, коли вы чай такой пьёте.

– А вы зря горюнитесь, – уверенно заявил профессор, вынимая кружку из рук раздражённого пациента и ставя её на небольшой обеденный столик возле кровати. – Вам обычной еды ещё минимум неделю не видать. А за это время вы так проголодаетесь, что вам чёрствая горбушка хлеба будет казаться медовым пряником.

– Как неделю? – воскликнул Пётр Кондратьевич, и его глаза растерянно забегали по сторонам. – А чем я буду питаться?

– Попрошу что-нибудь у коллег из Академии Наук, – быстро нашёл выход из сложившейся ситуации Елисей Афанасьевич, не видя в этом больших проблем. – Они сейчас по заданию партии активно разрабатывают желеобразную еду для будущих космонавтов. Может, чем и поделятся. А пока буду пережёвывать вам еду со своим ассистентом, по очереди. Другого выхода нет. Ничего не поделаешь.

– Фу, я не буду есть жёванное! – фыркнул Пётр Кондратьевич и так сильно сморщил лицо, что оно уменьшилось вдвое.

– Да шучу я, – громко захохотал Елисей Афанасьевич. – Будете кушать первое время куриные бульончики, жиденькие кашки, свежевыжатые соки, фруктовое детское пюре. А там видно будет.

– Вы меня напугали, а я, дурак, поверил, и про еду, и про будущих космонавтов, – честно признался Пётр Кондратьевич, коря себя за свою излишнюю доверчивость.

– Позвольте, но про космос я вам не лгал, – перестав смеяться, опроверг предъявленные ему обвинения профессор. – Моим коллегам из Академии Наук действительно поручили разработать космическую еду.

– Для кого? – усмехнулся Пётр Кондратьевич, представив чёрную, бездонную, пустынную космическую бездну.

– Пока для собак. А потом, если собаки нормально слетают к звёздам, то и для людей начнут готовить, – воодушевлённо произнёс Елисей Афанасьевич, мечтательно взирая на космос сквозь потолок.

– Собаки полетят к звёздам? На чём? На метле Бабы-Яги? – издевательским тоном спросил Пётр Кондратьевич, с трудом сдерживая в себе истерический смех.

– На ракете, – с тем же непоколебимым спокойствием ответил профессор и сложил руки конусом, изображая «нос» ракеты.

– А энто ашо что за хреновина? – раздражённо поинтересовался у учёного-шутника Пётр Кондратьевич, будучи уверенным в том, что тот его разыгрывает.

– Хм, как бы вам это попроще объяснить, – задумчиво прокряхтел Елисей Афанасьевич, почёсывая подбородок и через полминуты изрёк: – Это как бы такой огромный снаряд, в который целиком помещается собака, – привёл удачную, на его взгляд, аналогию профессор и, довольный собой, продолжил объяснения: – Затем этим снарядом «выстрелят» из огромной пушки в небо, и собака улетит в космос.

– А с чего вы взяли, что сия псина непременно улетит в космос, а не упадёт через пару вёрст на землю и не разорвётся, как обыкновенный снаряд? – привёл вполне логичный аргумент Пётр Кондратьевич, стараясь изо всех сил уличить во лжи пожилого фантазёра.

– По мнению учёных, выпущенный из мощной пушки снаряд улетит так высоко, что преодолеет земное притяжение, и собака, теоретически, окажется в невесомости, – свалил всё на учёных Елисей Афанасьевич, не желая становиться тем отвечающим за всё «козлом отпущения».

– Теоретически? – с сарказмом переспросил Пётр Кондратьевич, ликуя в глубине души от того, что не зря сомневался в правоте слов собеседника. – То бишь практически пока в Советском Союзе собаки космонавтами не работають?

– Может, уже и работают, но по секретным соображениям эту информацию держат в тайне, – не сдавался профессор, самоотверженно защищая репутацию советских учёных.

– А ваши коллеги из Академии Наук вам на ушко не шептали об энтом? – подмигнув, заговорщицки спросил у Елисея Афанасьевича окрылённый скептик, победно улыбаясь.

– Нет, что вы, – испуганно запричитал профессор, озираясь на висевшие за ним на стене портреты Ленина и Сталина. – Нам строжайше запрещено делиться друг с другом результатами своих исследований. Я им не рассказываю о вас, а они мне не говорят о своих собаках. Однако в научных кругах поговаривают о том, что американцы пробовали запускать в космос обезьяну.

– Ну, та хоть на человека похожа, – одобрил выбор американцев Пётр Кондратьевич, постепенно привыкая к мысли о том, что космос перестаёт быть фантастикой. – А вот собаку запускать в небо, я считаю глупо. Чем она в ракете будет на всякие кнопочки нажимать и механизмы в действие приводить? У неё пальцев-то нет. К тому же обезьяну не жалко, ежели она разорвётся вместе со снарядом. Обезьяна дикое, эгоистичное существо. А вот собака – ДРУГ человека. Как можно так рисковать другом?

– Не спрашивайте меня больше ни о чём, – строго приказал Елисей Афанасьевич, видя, как состояние пациента на глазах ухудшается. – Вы сильно утомлены. Видимо, ваша психика плохо справляется с таким количеством шокирующей информации, и вам лучше знакомиться с новыми реалиями небольшими «порциями». Поэтому предлагаю прерваться. Мне пора бы делами заняться, а вам – отоспаться.

– Не хочу я спать! – взбунтовался Пётр Кондратьевич и ударил кулаком по постели. – Я пятьдесят лет спал и теперича хочу как можно дольше бодрствовать.

– Тогда позвольте хоть немного привести вас в чувство, – обеспокоенно предложил профессор и, смочив марлевую салфетку прозрачной жидкостью из пузырька, протянул её пациенту. – Вот, нюхните нашатыря.

Пётр Кондратьевич, взяв из рук профессора салфетку, поднёс её к носу и несколько раз вдохнул.

– Так энто же не нашатырь, – подозрительно взирая на салфетку, вяло промямлил недовольный пациент, закатывая к небу глаза.

– Это диэтиловый эфир. Проще говоря: снотворное, – коварно признался Елисей Афанасьевич и, аккуратно вынув салфетку из ослабшей руки крепко заснувшего Пётра Кондратьевича, выбросил её в мусорное ведро.