Читать книгу Мамонт - - Страница 6

Когда Пётр Кондратьевич вновь открыл глаза, перед ним сидел якутский лекарь Поликарп Матвеевич в своём дурацком пенсне и «зализанной» набок чёлкой.

– Хвала Господу, что вы изволили почивать всего четверть часа, – с облегчением выдохнул якутский лекарь и, переведя взгляд к небу, перекрестился. – Вы, Ваше степенство, от моего нудного лекарского жаргону, видать, притомились и прикорнули, а я вас будить не отважился. А ведь я до сей поры не окончил со своими медицинскими наставлениями. Так вот, растворите этот порошок в крынке с водой и пейте как можно чаще. Али рассолу огуречного раздобудьте. Он дюже ладно хмель из организма прогоняет.

– Что вы мне голову морочите! Какой хмель? – возмущённо выкрикнул в лицо лекаря Пётр Кондратьевич и укоризненно прищурился. – Думаете, я не ведаю, что у меня холера?

– Господь с вами! – отпрянул от больного Поликарп Матвеевич и испуганно трижды перекрестился. – Чего вы такое на себя наговариваете? Вы давеча с купцом местным весьма бурно отужинали. Скушали два литру самогону отборного и занемогли на утро. Вот за мной трактирщик и послал, дабы я не позволил Вашему благородию в его гостином дворе окочуриться.

– Вот, вот! Эта местная погань купеческая меня и заразила холерою, подмешав мне в бокал эти смертельные бациллы, – грозя кулаком, прошипел Пётр Кондратьевич, стиснув зубы.

– Зря вы, Ваша милость, благородного человека оговариваете, – заступился за местное купечество встревоженный лекарь. – Даже ежели наяву вообразить такое гнусное коварство, то то количество спиртного, коие вы употребили, давно поубивало бы все холерные бациллы и все виды существующих в природе микробов. У Вашего степенства обыкновенное ПОХМЕЛЬЕ-c.

– Обыкновенное похмелье? – быстро сменив гнев на милость, вопросительно повторил за лекарем помиловавшую его фразу ошеломлённый купец, считавший себя приговорённым неизлечимой болезнью к смерти и, увидев в конце тёмного «тоннеля» брезжащий свет слабой надежды на то, что произошедшее с ним «путешествие во времени» было всего лишь его пьяной фантазией, с опаской поинтересовался: – А вы не лжёте? Заклинаю вас, поведайте мне правду. Я не умру?

– Ну, ежели испьёте порошок, который я вам прописал, и раздобудете огуречного рассолу, то не умрёте. Готов поклясться на кресте, – уверенно пообещал Поликарп Матвеевич и, расстёгнув на груди пуговицы, в доказательство своих слов, вынул из-под одежды нательный крестик.

– Слава тебе, ГОСПОДИ! – зарыдал от счастья купец, смахивая капающие с лица слёзы. – А мне за энти четверть часа такие страхи понапреснились, что я чуть в штаны не наложил и сединою не покрылси, – начал жаловаться лекарю Пётр Кондратьевич, «захлёбываясь» от переполняющих его радостных эмоций. – Вы тока вообразите себе! Мне приснилось, будто вы сюды священника прислали, чтоб мне исповедаться перед смертью. А он, в свою очередь, учёного привёл, коий заморозил меня в льдине аж на долгих пятьдесят годков. По истечению оных я с удивлением прознал, что за то время расстреляли всю царскую семью, разбили немцев, выиграли войну, американцы бомбой уничтожили в Японии цельный город, а в космос думаютъ отправить на ракете собаку…

– А «белочек» в вашем сне вы не встречали? – настороженно поинтересовался лекарь, нахмурив брови.

– Да вы во мне, врачеватель скудоумный, не белую ли горячку узрели? – обиженно предположил Пётр Кондратьевич, всплеснув руками. – Я с вами снами своимя откровенно делюся, а вы на них сквозь своённый пристрастный микроскоп глядите и норовите отыскать там признаки умственного помешательства?

– А что ещё я должён разглядеть, коли вы бред такой несёте? – начал оправдываться Поликарп Матвеевич, не желая ссориться с состоятельным пациентом. – Судите сами: КТО может расстрелять царя и всю евонную семью? КАК с пушки стрельнутый в Америке снаряд смогёт долететь до берегов Японии и рухнув прямо в аккурат на город, а не в лес и не в океян? Да ашо и разрушить его весь, до основания? Не говоря о полетевшей к звёздам псине…

– Но я не псих, – дёргая на груди пижаму, утверждал Пётр Кондратьевич, желая доказать свою адекватность.

– Тогда позвольте вас проверить? Дабы убедиться, так сказать, в вашем психическом здоровье, – задумчиво предложил возбуждённому купцу лекарь, хитро прищурившись.

– Валяйте, – с готовностью согласился Пётр Кондратьевич и, сложив руки на груди, облокотился на спинку кровати.

– Но вы обязаны всё честно говорить об том, что будете вы видеть или слышать, – заранее предупредил нетерпеливого пациента Поликарп Матвеевич, прежде чем начать проверку.

– Пусть молния меня ударит в башку али супруга мне рога наставит, коли солгу, – поклялся Пётр Кондратьевич, не сомневаясь в своей правдивости.

– Ну, что ж, тогда утихомирьте свою спесь, глаза закройте, замолчите, – настойчиво потребовал от пациента лекарь гипнотическим голосом.

Пётр Кондратьевич послушно и добросовестно выполнил все распоряжения доктора и стал ждать следующих указаний.

Поликарп Матвеевич, выдержав необходимую паузу для того, чтобы пациент погрузился в нужное психическое состояние, магически прошептал: – Скажите честно: чьи слышите сейчас вы голоса?

Пётр Кондратьевич собрался было сообщить неверующему докторишке о том, что никакие голоса он, естественно, не слышит, как откуда-то издалека, с эхом, до него стал доноситься приятный женский голос:

– Вы слышите меня, Пётр Кондратьевич?

– Да, – не открывая глаз, обречённо произнёс вслух расстроенный купец и, признав правоту лекаря, с прискорбием смирился с тем, что он псих.

– Он просыпается! – радостно воскликнул тот же приятный женский голос, но теперь уже без эха.

Пётр Кондратьевич, вздрогнув от громкого возгласа, резко открыл глаза и, увидев перед собой не противного лекаря, а очаровательного светловолосого ангела с голубыми, как небо, глазами, обрадованно, но в то же время с печалью, спросил:

– Я в раю? Лекарь наврал мне про похмелье, и я всё-таки умер от холеры?

– Нет, вы в Якутске. В секретной лаборатории, – ласково напомнил «ангел» и, отвернув на миг очаровательную головку от забывчивого пациента, выкрикнул: – Профессор, он проснулся!

– Бегу, бегу, – донёсся из кухни знакомый, что-то жующий голос, и послышались торопливые, приближающиеся к кровати шаги.

– Да что же энто такое?! – отчаянно завопил Пётр Кондратьевич и, зарыдав, стал на кровати биться в истерике всем телом. – Кто мне, наконец, ответит?!

– Тише, тише, тише, – зашептал подбежавший к кровати Елисей Афанасьевич, пытаясь утихомирить пришедшего в себя пациента. – Я вам отвечу на все ваши вопросы. Что вы желаете знать?

– Я хочу знать: сплю я в сей момент али бодрствую? Что является сном, а что явью? И кто меня, в конце концов, лечит: вы али Поликарп Матвеевич? – выпалил как из пулемёта Пётр Кондратьевич и, пыхтя от возмущения как раскалившийся докрасна самовар, требовательно уставился на Елисея Афанасьевича.

– Поликарп Матвеевич? – повторил знакомое имя профессор и на секунду задумался. – А-а-а, это якутский лекарь, – припомнив, закачал головой Елисей Афанасьевич и, сочувствующе чмокнув ртом, с прискорбием сообщил: – Он погиб в конце 1941 года под Москвой, на войне, выполняя свой врачебный долг.

– Как погиб? – недоумевая, пожал плечами Пётр Кондратьевич, продолжая пребывать на границе между сном и реальностью. – Я тока что с ним беседовал.

– Вы говорили с ним во сне и, поди, ещё в 1900-м году, – догадался Елисей Афанасьевич, иронично улыбаясь.

– А может, энто ВЫ мне снитесь, а не он, – дерзко фыркнул Пётр Кондратьевич и, не видя перед собой опровержимых фактов обратного, вопросительно развёл руки в стороны. – И коли я теперь говорю с вами, а не с ним, то заклинаю ВАС представить мне объективные доказательства того, где я сейчас, всё-таки, нахожусь – в прошлом, будущем али в настоящем времени?

– А как я могу вам доказать то, что вы сейчас находитесь в 1950-м году, коли вы считаете меня несуществующим мифическим персонажем вашего сна? – пожал плечами профессор, пустившись в философские рассуждения. – Я вам буду утверждать то, что существую наяву именно я. А потом к вам явится Поликарп Матвеевич и будет доказывать вам с пеной у рта, что я – это продукт вашего пьяного воображения.

– А откель вы знаете про моё похмелье, выдуманное якутским лекарем в моём сне? Я вам про него не сказывал, – насторожился Пётр Кондратьевич, «сверля» профессора пытливым взглядом.

– Ну, во-первых, это самая распространённая причина возникающих у человека видений, – спокойно привёл обоснованный аргумент опытный учёный и указал рукой на стоявшего рядом «ангела» в белоснежном медицинском халате. – А во-вторых, вы так громко «исповедовались» нашей медсестре Машеньке, что это мог услышать не только я, но и мой ассистент Ванечка, собирающий за окном на улице снег.

– А на кой он собирает на улице снег? – поинтересовался Пётр Кондратьевич, всё больше убеждаясь в том, что его окружают не реальные люди, а снившиеся ему в данный момент мифические существа.

– Мне в лаборатории нужна чистая вода, а не водопроводная, – строго объяснил Елисей Афанасьевич и легонько похлопал рукой по правому боку любознательного пациента. – Если бы я напоил вас чаем, заваренным в водопроводной воде, то ваша недавно размороженная печень была бы уже мертва. К тому же, всем известно, что талая вода является ещё и ОЧЕНЬ полезной.

– Но всё же, профессор. Как мне понять: когда я сплю, а когда бодрствую? – продолжал настырно требовать от учёного действенный способ определения своего физического состояния Пётр Кондратьевич, искоса поглядывая за спину медсестры Машеньки, пытаясь увидеть там такие же белые, как и её халат, ангельские крылья. – Может, мне кажный раз щипать себя? Хотя, мне сие вряд ли поможет. Ведь, теоретически, я и во сне могу ощутить боль от щипания…

– Честно говоря, в научных и в религиозных кругах есть, как ни странно, единое очень интересное и смелое мнение о том, что человек вообще никогда не спит. А точнее, не спит его душа… Тело – спит, а душа – нет, – нехотя признался Елисей Афанасьевич, «сгорая» со стыда от того, что он это говорит вслух, да ещё и при медсестре-комсомолке. – Мол, существуют параллельные миры, и человеческая душа во снах перемещается по этим мирам. А потом, выбрав наиболее подходящий для себя мир, остаётся в нём жить навечно. Соответственно, другие миры она покидает, как и свою плоть, в которой она временно пребывала. Но мне, как советскому учёному и атеисту, верить в этот бред не положено.

– Постойте, постойте, профессор, – оживился Пётр Кондратьевич, и его глаза азартно заблестели. – Я понимаю, что вам, как советскому учёному и атеисту, верить в сей бред не положено, но говорить-то вы о нём могёте? Заклинаю вас. Объясните поподробнее смысл сего «смелого мнения». Ради мовО психического спокойствия. Вы же не хотите, чтоб я сошёл с ума и испортил сим недугом ваш научный эксперимент?

– Да тут, особо, и рассказывать-то нечего, – хмыкнул Елисей Афанасьевич, показывая тем самым медсестре, что не относится к этой информации всерьёз, но рисковать своим научным экспериментом ему не очень бы хотелось. – Некоторые глупцы утверждают, что человек одновременно живёт в нескольких параллельных мирах и во снах перемещается то в один, то в другой мир. Вы же слыхали такое выражение: «Душа мечется»?

Пётр Кондратьевич утвердительно кивнул головой.

Профессор, убедившись в том, что его внимательно слушают, продолжил объяснения:

– Так вот эта душа будто бы мечется, мечется, а потом решает для себя, в каком мире ей лучше жить, и переходит в него навсегда, а более ненужное ей физическое тело – покидает. Точно так же, как человек покидает поезд, на котором он доехал до пункта своего назначения. Всё. Он в месте своего вечного пристанища, и никуда ему больше «ехать» не нужно. Скорбящие родственники рыдают над этим, оставленным душою, бездыханным телом, этим пустым и ненужным «поездом». Они рыдают над телом своего близкого человека в том мире, в котором душа его оставила, и не подозревают, что в то же самое время душа этого человека резвится и веселится в том самом месте, где она ранее была счастлива, и в окружении тех близких и родственных душ, которые были с нею в это счастливое время. Это, кстати, может быть и её детство, или юношество, или взрослая жизнь. И что самое главное, душа теперь, наконец-то, может стать тем, кем и мечтала: «музыкантом», «садоводом», «артистом» или «художником», а не «пьющим грузчиком», «больной уборщицей» и страдающим от боли «инвалидом».

Как только профессор закончил свою мысль, Пётр Кондратьевич блаженно выдохнул и, пребывая в полной эйфории, восторженно воскликнул:

– БРАВО! Энто самое мудрое и великолепное МНЕНИЕ, коие я когда-либо слыхал в своей жизни. Боже мой, как жаль, что вам нельзя в него верить.

– А вам, батенька, нельзя его за мной повторять, – строго-настрого запретил оттаявшему христианину убеждённый атеист и официально предупредил: – В СССР недавно вновь ввели смертную казнь, и я не хочу, чтобы вас или меня расстреляли за антисоветскую пропаганду.

– А что в энтом прекрасном мнении антисоветского? – искренне удивился Пётр Кондратьевич, одновременно обращаясь и к медсестре, и к профессору.

– Каждый советский человек знает, что Бога нет, и жизни после смерти тоже нет, как и души, – улыбнувшись, пролепетала медсестра Машенька, изо всех сил стараясь поддержать профессора.

Елисей Афанасьевич кивком головы поблагодарил заботливую помощницу и, вернув своё внимание пациенту, бескомпромиссно добавил:

– А кто считает по-другому, тот является врагом коммунистической партии и антисоветчиком, бросающим тень на СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ нашего Государства.

– Ну, хорошо. Чтоб никого не расстреляли, будем считать версию с параллельными мирами – глупым вымыслом. Этаким литературным жанром, именуемым, к примеру, СОВРЕМЕННОЙ ФАНТАСТИКОЙ, – сглаживая острые углы, предложил Пётр Кондратьевич, делая, таким образом, «опасную» тему для разговора совершенно «безопасной». – А теперича позвольте мне встать на место автора сего увлекательного «произведения» и попытаться досочинить начатую им сказочку?

Профессор с медсестрой, словно советуясь друг с другом, молча переглянулись и, не увидев в этом ничего крамольного, согласно кивнули головами, дабы не нервировать лишний раз особенного пациента.

Получив разрешение, Пётр Кондратьевич принялся радостно раскачиваться на панцирной сетке своей кровати и, плавно размахивая руками в воздухе, имитируя перелистывание невидимых страниц книги, начал фантазировать:

– Ежели вообразить, что герой сего вымышленного «произведения», то бишь – я, сейчас находится в том же мире, что и Вы с Машенькой, – обратился к Елисею Афанасьевичу новоявленный «сказочник», поочередно указав пальцем на профессора и стоявшую рядом с ним медсестру. – То якутский лекарь, Поликарп Матвеевич, сейчас мёртв, так как погиб на войне в конце 1941 года. Так?

– Так, – уверенно подтвердил Елисей Афанасьевич достоверность цитируемой пациентом информации.

– Тода получатся, что в том параллельном мире, в коий я давеча перемещался во сне, меня не отравил местный купец; лекарь ко мне не прислал священника; я не встретил вас; вы меня не заморозили на пятьдесят лет; никакой революции в России не свершилось; Царя с семьёй не расстреляли; фашисты на нас не напали; город Царицын не разрушили; и Поликарп Матвеевич, вылечив моё обыкновенное похмелье, прожил в Якутске до глубокой старости? – логично рассудил Пётр Кондратьевич, переписав в своей воображаемой «книге» историю России и свою судьбу в оптимистическом ключе.

– Не исключено, – допустив и такое развитие событий, вдумчиво произнёс профессор, после чего, тяжело вздохнув, пессимистично добавил: – Но, маловероятно. Слишком уж в вашей версии всё хорошо складывается. А в реальной жизни такого не бывает.

– Значит, реальная жизнь – энто та, в коей всё плохо? – ехидно поинтересовался Пётр Кондратьевич, обидевшись на то, что к его версии не отнеслись всерьёз.

– Ну, почему ВСЁ? – не согласился с огульным обобщением пациента профессор и уточнил некоторые, на его взгляд, важные детали, превращающие «сказку», рассказанную бывшим купцом, в правдоподобную «быль»: – В том вашем параллельном мире, в котором вы побывали во сне, вас действительно могли не отравить, а попросту напоить самогоном, и Поликарп Матвеевич вас с лёгкостью излечил бы от этого недуга. Соответственно, в том параллельном мире к вам не пришлось бы присылать священника и знакомить с молодым учёным, способным спасти вас от смерти. Но революция, война и все остальные глобальные вещи, определённые судьбой свыше, независимо от вас, скорее всего бы произошли и в том мире. Проще говоря, в параллельных мирах может по-разному складываться жизнь отдельно взятого человека, а не государства или Планеты в целом.

– То бишь, теоретически, в отличие от Планеты и Государства, я могу выбрать тот «безхолерный» параллельный мир, коий мне приснился, и прожить в нём своёйную оставшуюся жизнь, пыша здоровьем? – с надеждой в голосе подытожил суть этого альтернативного «мнения» Пётр Кондратьевич, вынуждая профессора сделать правдивое заключение по этому вопросу.

– Можете, – торжественно пообещал Елисей Афанасьевич и сочувствующе закивал головой. – Но тогда вас не познакомят со мной, и вы никогда не увидите будущее. А такая возможность предоставляется далеко не каждому. А точнее сказать: эта уникальная возможность досталась ТОЛЬКО вам. К тому же, ещё неизвестно, как сложится ваша судьба в том параллельном мире. Может, вас убьют на войне вместо Поликарпа Матвеевича? Или расстреляет вас, вместе с вашей семьёй, ваш бывший лакей, ставший революционным красным командиром, ответственным за раскулачивание буржуазных элементов?

– Типун вам на язык, – испуганно воскликнул Пётр Кондратьевич и отмахнулся от профессора рукой. – Да и как меня могуть убить на войне, коли она закончилася пять лет назад? Я ведь перейду в ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ мир, а не в прошлое.

– Не зарекайтесь, – хитро прищурившись, погрозил указательным пальцем профессор. – В параллельном мире ваша душа может выбрать любой период вашей прожитой ранее жизни, более не спрашивая мнение и разрешения у своего бывшего умершего физического тела. А потому она может вернуться и в ваше детство, а может, и в революционное время. Вдруг её увлечёт за собой душа вашей первой любви, охваченная духом революционной борьбы, аж прямиком в февраль или октябрь 1917 года? А пылать от любви в стране, пылыхающей огнём революции, доложу я вам, чрезвычайно опасно…

– Я всё же думаю, что моя душа предпочтёт вечно и мирно жить-поживать в нашем семейном имении с молодою супругой-красавицей и заниматься разведением в реке карасиков, – убеждённо спрогнозировал мистическую версию своего сонного будущего Пётр Кондратьевич и, представив эту идиллию, умилённо заулыбался.

– Ну-у, если ваше самовнушение исходит от самой души, тогда ваша параллельная жизнь сложится гораздо лучше, чем нынешняя, – радостно заявил Елисей Афанасьевич и, развернувшись к медсестре, обратился к ней с просьбой:

– Машенька, будьте так любезны, напомните Ванечке, чтобы он перетащил телевизор «КВН» поближе к кровати нашего «застывшего» на пятьдесят лет пациента. Пусть навёрстывает упущенное и заново знакомится с окружающим его миром. А то у него так много вопросов ко мне, а у меня так много дел непеределанных… К тому же мне срочно нужно заполнить кое-какие бумаги для НКВД.

– Хорошо, товарищ профессор, – быстро протараторила исполнительная девушка и, набросив на себя облезлую телогрейку из меха непонятного животного, побежала на улицу.

– И распределите между собой дежурство. Чтобы наш любознательный «мамонт» не переутомился от нахлынувших на него телевизионных новостей, – громко выкрикнул вслед убегающей медсестре Елисей Афанасьевич и виновато улыбнулся «мамонту», прося тем самым у него прощения за то, что назвал его именем вымершего много лет назад животного.

– Хорошо, товарищ профессор, – раздалось из приоткрытой входной двери, после чего она плотно захлопнулась.

– Обождите, Елисей Афанасьевич, побудьте со мною ашо хотя бы пару минут, – схватив профессора за руку, взмолился Пётр Кондратьевич и перешёл на шёпот: – Я хотел у вас наедине кое о чём спросить…

– Ну… пару минут, так и быть, пожертвую, – иронично сделал щедрое одолжение нуждающемуся в общении пациенту профессор и, высвободив свою руку, заинтригованно навострил уши.

– Скажите, Елисей Афанасьевич, откровенно, как на духу, а может ли душа, по вашему «научно-религиозному мнению», слоняться по параллельным мирам, не желая оставаться тока в одном из них? – стыдливо спросил Пётр Кондратьевич, втайне мечтая о том, что когда-нибудь, хотя бы ещё разок, он сможет повторить подобные многочисленные развратные «подвиги», совершённые им в недавно приснившемся ему Санкт-Петербурге.

– Так вы хотите и «рыбку есть», и в будущее похаживать? – усмехнувшись, укоризненно покачал головой профессор, поражаясь ушлостью пациента.

– Можно сказать и так, – слегка покраснев, подтвердил догадку Елисея Афанасьевича «половой гигант», надеясь на то, что профессор не умеет читать мысли своих подопечных.

– Я думаю, что какое-то время может, – задумчиво, почёсывая подбородок, предположил образованный атеист, опираясь сугубо на логическую основу никем и никогда не доказанной теории. – Ведь прежде чем определиться, душа же должна «пожить» и там, и сям? Но долго усугублять этой возможностью ей, скорее всего, никто не позволит: ни Бог, ни Коммунистическая партия.

– Жаль, – огорчённо «промычал» Пётр Кондратьевич, мысленно ставя крест на несостоявшейся карьере «Казановы». Но потом его фантазия, зачем-то, вернула с улицы медсестру Машеньку, сбросила с неё телогрейку с халатом и наглядно показала, что красивые девушки есть не только в параллельном мире, но и в этом.

Наглядно продемонстрированный фантазией новый «объект» для вожделения оживил Пётра Кондратьевича и его окончательно оттаявший член.

Почувствовав в паху жжение и затвердевание полового органа, хорошо сохранившийся за пятьдесят лет ловелас поблагодарил профессора за исчерпывающий ответ и, отпустив его к незаполненным для НКВД бумагам, стал с нетерпением ждать возвращения настоящей, не иллюзорной, Машеньки.

Она напоминала Пётру Кондратьевичу его молодую, девятнадцатилетнюю супругу Антонину Ермолаевну, которой на сегодняшний день, по его подсчётам, уже должно было исполниться шестьдесят девять лет, и ей вряд ли удалось сохранить свои «прелести» в таком же идеальном состоянии, как они сохранились у него, оставшимся всё тем же «мужчиной в полном расцвете сил».

Стройная фигурка Машеньки, её рост, цвет волос, примерный размер груди, идентифицированный через запахнутый медицинский халат, ну и самое главное – ВОЗРАСТ, были точно такими же, как и у Антонины Ермолаевны в тот день, когда они виделись в 1900-м году в Санкт-Петербурге в последний раз. Единственным внешним отличием были глаза: их энергетика и цвет. У Антонины Ермолаевны взгляд был томным, меланхоличным, с болотно-зелёным оттенком. А голубые как небо глаза Машеньки светились лучезарностью, искрились жизнерадостностью и завораживали своей умиротворённой океанической глубиной, временами стихийно перерастающей в синюю, бушующую морскую бездну, когда их хозяйка на что-нибудь злилась. Именно из-за её неземного взгляда, исходящего из небесно-голубых глаз, Пётр Кондратьевич после пробуждения и принял медсестру Машеньку за Ангела, а не за Антонину Ермолаевну. А вот в тот момент, когда он внимательно рассматривал её тело в поисках ангельских крыльев, то с удивлением обнаружил массу внешних сходств с его привлекательной супругой.

Нахлынувшие воспоминания о любимой жене подстёгивали Пётра Кондратьевича немедля мчать в Ленинград, но страх разочарования его сдерживал. Он боялся, что, когда увидит свою любимую женщину в теле семидесятилетней старухи, не сможет её, так же как и пятьдесят лет назад, страстно обнять и поцеловать.

Вот он и решил, прежде чем встречаться с супругой, проверить на ком-нибудь свои «мужские силы», и если они за эти пятьдесят лет также «угасли», как и тело его супруги, то можно смело воссоздавать, разлучённую временем и болезнью, семью и спокойно доживать остаток жизни не в страсти и любви, а в родственной дружбе и уважении к преклонному возрасту. А вот ежели его «ретивый конь» бьёт копытом, рвётся в бой и готов без устали «скакать» на женщине всю ночь, то тогда ему будет над чем подумать… Но сейчас Пётр Кондратьевич точно не хотел думать об уважении к преклонному возрасту и все свои пошлые мысли сосредоточил на «грязном унижении» медсестры Машеньки. Он с вожделением смотрел в ту сторону, куда «упорхнул» его «ангелочек», и с нетерпением ждал его возвращения.

К счастью, томительное ожидание оказалось недолгим. Буквально через минуту после ухода профессора входная дверь распахнулась, и в лабораторию вбежала медсестра Машенька и, ёжась от холода, дышала на свои озябшие, покрасневшие кулачки.

– Ложитесь скорее ко мне под одеялко. Я отогрею ваши ручки, ножки, грудку и ягодички, – хотел было крикнуть вбежавшей Пётр Кондратьевич, но потом решил не пугать столь бесцеремонным предложением ещё совсем юную и, скорее всего, непорочную девушку и ограничиться обычной галантностью:

– Давайте я подышу на ваши ручки. У меня рот побольше, и они быстрее отогреются, – не подумав, «брякнул» возбуждённый «ухажёр» первое, что пришло в его голову, кружившуюся от красоты припорошенной снегом девушки.

Медсестра, перестав на секунду дышать на кулачки, замерла, а потом заливисто захохотала.

– А у вас отличное чувство юмора, – просмеявшись, сделала комплимент пациенту Машенька, стирая с лица слёзы. – Давно я так не хохотала. Вы до заморозки, случайно, не в цирке работали?

– Нет. Я был купцом, – честно признался Пётр Кондратьевич и язвительно добавил: – По-вашему – «буржуем».

Медсестра вмиг перестала смеяться и, сделав серьёзное лицо, брезгливо поморщилась.

– Лучше бы вы клоуном в цирке работали.

– В то время, кода меня замораживали, купцы пользовались почётом и уважением в обществе. Так что здря вы на меня морщитесь, – с гордостью и купеческим достоинством произнёс Пётр Кондратьевич, с налётом лёгкого жеманства. – А ежели в нынешнее время клоунов больше почитают, нежели купцов, то я, не раздумывая, готов стать клоуном. Ради того чтоб веселить таких серьёзных медсестёр, я обязательно научусь жонглировать марлевыми тампонами и метать с закрытыми глазами шприцы в резиновые «попы».

Машенька, перестав морщиться, вновь звонко засмеялась, схватившись за живот.

Пётр Кондратьевич, посчитав сердце девушки практически покорённым, собрался было перейти к более решительным действиям и вслух произнести заготовленную им ранее фразу: «Ложитесь скорее ко мне под одеялко. Я отогрею ваши ручки, ножки, грудку и ягодички», но резко отворившаяся входная дверь не дала ему этого сделать.

В дверном проёме стоял сильно замёрзший ассистент профессора Ванечка, похожий на Снеговика, только ведро у которого было не на голове, а висело в руке.

Поставив ведро на пол, «снеговик» онемевшим ртом промямлил:

– Снег для воды принёс, сейчас отогреюсь и принесу с кухни телевизор.

Медсестра, в одну секунду превратившись из лучезарно-смеющейся очаровательной жизнерадостной весёлой девушки в серьёзного товарища по работе, стала заботливо помогать «снеговику» снимать с себя верхнюю одежду.

– Ванечка, а вы умеете жонглировать пустыми вёдрами, ну али, на худой конец, снежками? – ревниво спросил ассистента профессора Пётр Кондратьевич, злясь на него за то, что он своим внезапным появлением переключил всё внимание девушки на себя.

Машенька, отвернув голову от Ванечки, не сдержавшись, тихонечко пфыркнув, хихикнула.

– А почему я должен уметь жонглировать? – серьёзно ответил вопросом на вопрос озадаченный ассистент профессора, с трудом шевеля замёрзшими губами.

– Ну, например, для того чтоб покорить сердце красивой дамы, – прямо намекнул Пётр Кондратьевич на суетившуюся возле «снеговика» медсестру.

Машенька стыдливо покраснела, но сделала вид, будто к ней этот пример не относится.

– Сердце красивой дамы нужно покорять умом, а не глупыми фокусами, – уже более отчётливо «промычал» зелёный аспирант-задрот, корча из себя «профессора соблазнения».

– Но ведь в жизни должны быть и весёлые моменты? – с фальшивым уважением обратился с вопросом к столь «опытному» знатоку женских сердец Пётр Кондратьевич, нарочито наивно хлопая глазами.

– Веселиться будем, когда коммунизм построим, – хмуро ответил Ванечка и отважно шмыгнул оттаявшим носом. – К тому же я работаю не в цирке, а в научной лаборатории. И в мои обязанности входит…

– Собирать на улице снег, – быстро «угадал» Пётр Кондратьевич, перебив парня на полуслове.

– Ассистировать профессору и делать кое-какие исследования, – обиженно поправил хамоватого пациента будущий учёный и, подняв с пола ведро со снегом, направился с ним на кухню.

– Ванечка, вы тока не злитесь на меня. Я не хотел вас обидеть, – перестав паясничать, попытался остановить уходящего соперника Пётр Кондратьевич, лукаво оправдываясь. – Просто я подумал, что ежели бы вы умели жонглировать снежками, то унылый процесс собирания снега был бы намного забавнее, что положительно сказалось бы на сей гнетущей атмосфере холодного хмурого городка и непременно отвлекло бы меня от мрачных мыслей, а вашу очаровательную коллегу – немного повеселило.

Однако продолжающий злиться ассистент профессора оставил оправдания пациента без внимания и, громко брякая кухонной утварью, стал готовиться к согревающему чаепитию.

– Вааа-неееч-каааа, – громко «протрубил» с кровати Пётр Кондратьевич, предлагая отступившему с «поля боя» сопернику вернуться и продолжить словесную дуэль за Машеньку. – Елисей Афанасьевич велел вам поставить возле моёй койки какую-то диковинную штуку, котора заполнит мои пустующие в голове резервуары свежей информацией. Вы не запамятовали?

– У меня руки окоченели, – нашёл уважительную причину для невыполнения профессорского поручения обиженный ассистент, наливая себе в кружку горячий чай. – Вот отогреюсь немного и припру вам этот ящик. А пока обойдётесь и без телевизора. Вон как вам весело с Машей. А лучше попросите её показать вам «фокус» с клизмой. Ручаюсь, после этого «фокуса» вам точно будет не до телевизора.

– И то верно, – согласился с выкрикивающим с кухни злобным ассистентом Пётр Кондратьевич и, «включив» всё своё былое мужское обаяние, обратился к новой «даме своего сердца»: – Машенька, может, пока озябший установщик телевизоров чаю откушивает, вы мне расскажете о том, откель он знает о вашем «фокусе» с клизмой? Неужели до того как стать ассистентом профессора, он был вашим «ассистентом» для энтого «фокуса»? Ведь чтоб не сконфузиться перед своим первым пациентом, вы же должны были на ком-то отработать сей технически сложный «трюк»?

Медсестра, видя, что юмористические «уколы» со стороны пациента больно бьют по самолюбию Ванечки, старалась держать нейтралитет и больше не реагировать на остроумные шутки весельчака с купеческим прошлым, но «попавшая в рот смешинка» снова предательски растягивала его в широкую улыбку.

– А ты зря лыбишься, – выглядывая с кухни, ехидно предупредил Машеньку ассистент профессора, отхлёбывая из кружки горячий чай. – Он, между прочим, женат. Я подробно изучал его личное дело. И там написано…

– Никому не интересно, что написано на какой-то вонючей бумажке, – вновь перебил ассистента Пётр Кондратьевич и грозно посмотрел на подлого доносчика. – Гораздо важнее, что «написано» у человека на сердце и предначертано в его судьбе. И я не вижу ничего худого в том, что пока ты изучал моё дело, Машенька изучала моё тело. В конце концов, любая добросовестная медсестра должна хорошо знать особенности организма свово пациента. А то, что я по документам официально женат – ничего не значит. В вашей канцелярии, наверняка, есть справочка и о том, что я ОФИЦИАЛЬНО умер от холеры в 1900-м годе. К тому же я, между прочим, уже пятьдесят лет фактически не живу со своею женою. За то время она могла сто раз выйти замуж и нарожать кучу детей от посторонних мужчин. Так почему и со мною не могуть общаться одинокие и тоже имеющие право на счастье барышни? Мне что, коли я стал участником экспериментальной заморозки, теперича, только со Снегурочками можно флиртовать да Снежными королевами? Тоды выточите мне изо льда или слепите «снежную бабу» али разморозьте застывшую в льдине «мамонтиху». Ежели я не вправе проявлять симпатию к людям. И соблаговолите ко мне сию минуту пригласить профессора. Я имею желание немедля ему сообщить об том, что его ассистент препятствует эксперименту и запрещает младшему медицинскому персоналу возвращать пациента к полноценной жизни. Я думал, что СОВЕТСКАЯ НАУКА заинтересована в восстановлении ВСЕХ функций мово организма, а оказывается, некие сотрудники секретной лаборатории предпочитают, чтоб моя половая система оставалась по-прежнему замороженной, – громко и эмоционально размахивая руками, возмущался Пётр Кондратьевич, надеясь, что профессор его услышит и примет соответствующие меры по устранению этого недоразумения.

– Ничего я не запрещаю и не препятствую, – испуганно пробубнил Ванечка и спрятался за косяком кухни.

– ТодА тащи сюды энтот чёртов «ящик» и никогда боле не смей запрещать Машеньке улыбаться. Её улыбка – энто самое лучшее, что я видал в своёй жизни во сне и наяву, – требовательно выкрикнул Пётр Кондратьевич, грозя кулаком в сторону кухни.

– Не ругайтесь на Ванечку, – спокойным голосом попросила вспыльчивого пациента подошедшая к кровати заметно погрустневшая медсестра и протянула бывшему купцу гранёный стакан с холодной водой, чтобы тот успокоился. – Он умный и преданный науке комсомолец. Он радеет за успех эксперимента не меньше товарища профессора, потому и предупредил меня о вашем женатом положении. Не знаю, как в царской России относились к подобным излишествам, но в наше время, в Советской стране, многожёнство запрещено и карается законом.

– Вот те, на! – раздражённо воскликнул Пётр Кондратьевич и, выплеснув в стену воду из стакана, с грохотом поставил его на прикроватную тумбочку. – Опять расстрелом грозят. Да что у вас за страна нынче такая? В бога веришь – расстрел. В параллельные миры – расстрел. За любовь «с первого взгляда» – тоже расстрел…

– За любовь в нашей справедливой стране не расстреливают. А наказывают за прелюбодеяния, – язвительно уточнила медсестра и, на всякий случай, забрала с тумбочки тяжёлый стакан.

– Дык я ашо при прошлой власти венчался, и при нынешней энти документы поди давно уж утратили законную силу, – предположил Пётр Кондратьевич и критически заметил: – Да и как коммунистическое общество могёт признавать брак, заключённый ЦЕРКОВЬЮ? Вы же атеисты!

– Всё равно нужна официальная бумага о том, что вы холост, – твёрдо стояла на своём Машенька, решительно постукивая ноготками по стеклянному стакану. – А до тех пор прошу не нарушать принятых нашим обществом норм приличия и границ моего личного пространства.

– То бишь без бумажки… – хотел было сделать неутешительный для себя вывод Пётр Кондратьевич, но медсестра сделала его за пациента:

– Без бумажки – ты какашка.

– КАКАШКА? – повторил за медсестрой неприятное слово Пётр Кондратьевич, вытаращив от удивления глаза. Уж что-что, но такое услышать про себя успешный в прошлом купец и опрятный ухоженный щёголь, явно не ожидал.

– Да. Есть у нас такая мудрая поговорка, – улыбнувшись, ответила Машенька.

– МУДРАЯ? – спросил Пётр Кондратьевич, ещё больше выпучив глаза.

– Эта поговорка гласит о том, что пустым словам человека веры нет. Что без бумажки человек – НИЧТО, «пустое место». А с официальным документом – он уважаемый обществом человек. И по бумажке сразу видно – кто он, и что из себя представляет, – подробно объяснила побледневшему пациенту смысл народной мудрости заботливая медсестра и поправила сползшее с него одеяло.

– Вы хотите сказать, что для вас «бумажка» важнее, чем сам человек? – произнёс пересохшим ртом Пётр Кондратьевич, с тоской взирая на пустой стакан в руках девушки.

– Да, – уверенно кивнула головой молодая комсомолка и, вспомнив выражение Первого секретаря райкома комсомола, процитировала его: – Иначе в стране будет полный бардак.

– И «купеческому слову» боле никто не верит? – прохрипел Пётр Кондратьевич, переводя взгляд со стакана – на «ангела», постепенно превращающегося в «демона».

– Конечно, нет, – усмехнулась Машенька, и над её головой, вместо ангельского нимба, появились чёртовы рожки. – Мало того, у нас и купцов больше нет. Вы последний, кто себя таковым считает.

– Ну, энто не беда. Сие недоразумение можно легко исправить, – опустив поникшие глаза, тяжело вздохнул Пётр Кондратьевич и, не глядя на медсестру, протянул к ней свою ладошку. – Дайте мне яду, и я вмиг избавлю ваше «мудрое» общество от энтой последней купеческой «какашки», а себя – от душевных мучений и половых влечений.

– Это что ещё за разговоры? – повысив голос, пристыдила сникшего пациента встревоженная медсестра, оттолкнув от себя ладошку новоявленного суицидника и, уперев руки в бока, строго посмотрела на него. – Вы хотите перечеркнуть многолетние старания двух поколений учёных и разрушить труд всей жизни профессора?

– Да я, в обчем-то, изначально был не прочь участвовать в евонном эксперименте. И к профессору я отношусь с большим уважением. Но уж слишком болезненны и несовместимы с моёй привычной жизнью произошедшие за последние полста лет перемены, – не поднимая головы, с сожалением произнёс Пётр Кондратьевич и указал рукой на портреты Ленина и Сталина. – Видит Бог и энти уважаемые господа с портретов на стене, что я старался изо всех сил. Но, к сожалению, не смог. Единственной, ради коей я рискнул бы остаться в сей многострадальной стране в энто жуткое для меня время, могла стать ты. Но ты обернула мои чувства в бумажное «Свидетельство о браке» и хладнокровно их подожгла. Посему, прошу позволить мне съездить в Ленинград, взглянуть со стороны в последний раз на своейную бывшую семью, убедиться в том, что у них всё нормально и, со спокойным сердцем, упокоиться. А вы им позже сообщите, что я неудачно «оттаял» и эксперимент завершён. Я думаю, что они привыкли жить без меня и не сильно огорчатся, узнав о моёй смерти. А может, даже и вздохнут с облегчением, узнав, что сия неопределённая ситуация наконец-то разрешилась. Тяжёлый груз ответственности свалится с их плеч, совесть перестанет их «грызть», и они, отвязавшись от меня, заживут спокойной, свободной жизнью.

– Подождите, – вдруг, неожиданно и решительно остановила мрачные рассуждения пациента Машенька и жертвенно, делая после каждого слова паузу, взволнованно произнесла:

– А если бы… я… вам… дала…

После произнесённого самой красивой девушкой в СССР слова «дала» у Пётра Кондратьевича бешено заколотилось сердце, а в области паха слегка приподнялось одеяло. Однако, прозвучавшее следом слово «ШАНС» моментально остудило его пыл, вернуло сердцу прежний ритм, а одеялу – прежнюю ровность.

– … вы бы прогнали из своей головы эти мрачные мысли и согласились бы дальше участвовать в нашем научном эксперименте? – закончила начатую фразу медсестра и, слегка покраснев, стеснительно опустила глаза.

– Бесспорно, – пообещал Пётр Кондратьевич, прислонив руку к сердцу, как это делают во время клятвы. – В моёй голове просто не осталось бы места для мрачных мыслей, так как всё энто место было бы занято мыслями об табе.

– Тогда я вам дам шанс, а вы мне дадите своё «купеческое слово», что никогда больше не заикнётесь о самоубийстве и никакими другими способами не станете вредить этому научному эксперименту, – выставила своё условие для «сделки» Машенька и протянула пациенту руку, чтобы скрепить договорённости традиционным рукопожатием.

– Неужто мовО «купеческого слова» будет достаточно? – удивлённо хмыкнул Пётр Кондратьевич, видя в столь скорой смене веры какой-то подвох.

– Да, – подтвердила медсестра, продолжая держать перед собой протянутую пациенту руку.

– И мы не будем заполнять ваши сраные бумажки и нотариально заверять «филькины» расписки? – подозрительно прищурившись, смотрел Пётр Кондратьевич в неморгающие, честные и чистые, как голубое небо, глаза «ангела».

– Нет, – замотала головой из стороны в сторону доверчивая девушка, терпеливо ожидая, когда у пациента развеются последние сомнения в её искренности.

– В таком случае я даю Вам, Машенька, ЧЕСТНОЕ КУПЕЧЕСКОЕ СЛОВО, что боле никогда не заикнусь о самоубийстве и никакими другими способами не стану вредить вашему научному эксперименту, ежели ты поможешь мне адаптироваться в энтой жизни и позволишь мне не тока грезить о табе, но и оказывать табе знаки внимания, – торжественно произнёс Пётр Кондратьевич и, вместо того чтобы пожать руку «партнёру по сделке», поднёс её к своим губам и поцеловал.

Медсестра, брезгливо поморщившись, одёрнула свою руку и, потерев ею о халат, категорично потребовала:

– Только давайте без этих, ваших, барских замашек. Хорошо?

– Хорошо, – согласился Пётр Кондратьевич. – ТодА ты сама поцалуй меня, как у вас энто принято, у комсомольцев.

– Куда? В руку? – «сгорая» со стыда, растерянно спросила Машенька.

– Зачем, в руку? Энто ж «барская замашка», – пожал плечами Пётр Кондратьевич. – Цалуй сразу в алые, как пролетарское знамя, губы. По старой русской традиции обязательно нужно цаловать ТРИ раза. Но я готов пойтить на уступки и согласиться на один раз. Ежели у Советской власти нет покамест никаких других традиций.

Медсестра испуганно отпряла на полметра от кровати и отрицательно замотала головой.

– В губы не буду.

– Ну, тоды и я не буду держать своё «купеческое слово», – недовольно фыркнул Пётр Кондратьевич и демонстративно отвернулся от Машеньки – к стене.

– Могу поцеловать вас в щёчку, – после некоторых раздумий предложила медсестра, стараясь спасти «сделку».

– Ла-а-адно, цалуй в щёку, – нехотя согласился Пётр Кондратьевич, подставив стеснительной девушке выбранную ею часть лица. – Должны же мы подкрепить своейныи обещания каким-то ритуальным действом…

Медсестра, склонившись над уступчивым пациентом, зажмурилась, быстро чмокнула его в щёку и снова отпряла от кровати на полметра.

– Вы, вообще, уже обнаглели? – возмутился ассистент профессора, с грохотом поставив на прикроватную тумбочку тяжёлый телевизор. – Я стою около вас уже минут пять и слушаю, как вы спорите о том, кто кого и во что должен целовать. А потом ещё и смотрю на это. Хоть бы постеснялись, пошляки.

Машенька, вздрогнув от неожиданности, ахнула и закрыла лицо руками.

– Энто вам следовало бы стесняться, молодой человек, – лихо перешёл в контратаку Пётр Кондратьевич, памятуя о том, что лучшая защита – это нападение. – Как вам не стыдно глазеть на то, как люди лобзаются? Вы скомпрометировали мою даму, а посему я вызываю вас на дуэль. Какое оружие вы выбираете? Скальпель, шприц, клизму?…

Из-под рук, прикрывающих лицо медсестры раздался еле слышный смешок.

– В смысле? – оторопел ассистент профессора, наморщив покрывшийся испариной лоб.

– Вы обозвали наше невинное «воркование» – ПОШЛОСТЬЮ и должны за то ответить, – сурово обосновал причину вызова на дуэль Пётр Кондратьевич и обратился к продолжавшей прятать своё лицо медсестре: – Машенька, будьте так любезны, подайте мне одноразовую резиновую перчатку. По правилам этикета я должён швырнуть её в лицо энтому негодяю.

– А с чего это вы мне тут средневековыми традициями грозите? – нервно хихикнул Ванечка, медленно пятясь задом в сторону кухни. – Мы живём в двадцатом веке, в Советской стране, в которой дуэли запрещены. Если вы считаете, что я вас оскорбил чем-то, то пригласите меня на «товарищеский суд». А угрожать мне убийством вы не имеете права.

– А отчего энто вы честную дуэль обзываете убийством? – не согласился с определением соперника Пётр Кондратьевич. – Я же на вас не в подворотне, сзади, нападаю, а глядя в лицо предлагаю справедливый поединок. К тому же у вас предо мною будет явное преимущество. Ведь оружие, коим мы будем драться, выбираете вы, а не я.

– Ничего я выбирать не собираюсь, – решительно заявил ассистент профессора, продолжая трусливо пятиться к кухне.

– Жаль, – опечаленно скривил лицо Пётр Кондратьевич. – У нас был шанс войти в историю первыми и единственными в мире дуэлянтами, дерущимися «на клизмах»…

Не в силах больше подавлять в себе смех, медсестра убрала руки с лица и умоляюще посмотрела на беспощадного шутника, как бы прося его о том, чтобы тот сжалился и прекратил издеваться над Ванечкой и смешить её до слёз.

«Прочитав» по глазам девушки об её желании немедленно «потушить» назревающий конфликт, Пётр Кондратьевич великодушно спрятал свою острую юмористическую «шпагу» в «ножны» и примирительным тоном сказал ассистенту профессора:

– Ну, что ж, тоды просто извинитесь хотя бы пред Машенькой за то, что вы её вогнали в краску и в неловкое положение. А предо мною можете не каяться. Подключите мне сей диковинный «ящик» и идите с богом на кухню докушивать свой остывший чай. Кстати, убивать я вас и не собиралси. Вы ассистент профессора, а профессор мне как второй отец, давший мне вторую жизнь. Соответственно, вы становитесь мне «учёным братом». Младшим, глупым «братом». А вот от «сестры»-медсестры я официально отказываюсь. И настаиваю на том, чтобы Машенька была в моёй «второй жизни» – моёй «второй половинкой». «Ангелом-хранителем» моейных нежных чувств и сердечной усладой моёй души. А иначе затыкайте меня насмерть успокаивающими уколами мой страстный порыв али кастрируйте меня своейным острым скальпелем.