Читать книгу Мамонт - - Страница 3

Когда Елисей Афанасьевич окончил свои подсчёты, а Пётр Кондратьевич письмо своей супруге, они инкогнито, ночью, перебрались в секретную лабораторию молодого учёного, а вещи больного официально отправили почтовой лодкой в Санкт-Петербург.

Трактирщику было сказано, а священнику передано через подкупленных людей о том, что больной покинул гостиный двор и уплыл из Якутска домой в надежде успеть повидать перед смертью родных.

Во время переезда в лабораторию Петру Кондратьевичу стало предсказуемо хуже, и как только он добрался до заветной кушетки в смотровой комнате, он сразу принял горизонтальное положение.

Тусклый удручённый вид богатого купца уже не излучал прежнего оптимизма. Больной мечтал только об одном: чтобы его мучения как можно скорее закончились.

Он уже тысячу раз пожалел о том, что согласился на этот глупый эксперимент и проклинал самого себя за малодушие.

От обиды на свою беспомощность из глаз Петра Кондратьевича струйками стекали слёзы, тем самым помогая болезни стремительно обезвоживать засыхающий организм. Обстановка скудной лаборатории «потонула» в слезах больного, её очертания расплылись, перемешались, а после слились в мутные, но узнаваемые черты родного лица его отца.

– Папенька?! – воскликнул Пётр Кондратьевич и, тяжело задышав от волнения, начал щуриться, чтобы «навести резкость» в глазах. – Вы явились сюды, чтоб забрать меня к себе на небо?

«Всплывший» в глазах больного образ молчал и приветливо ему улыбался.

– Вы не смеете со мною говорить, пока я ещё жив, и ждёте, кодА я умру? – предположил Пётр Кондратьевич, и из его глаз вытекла новая порция слёз. – Али вы, батюшка, до сих пор таите на меня обиду и не разговариваете со мною из-за того случая, кода в детстве на рыбалке я выпустил в реку всех пойманных вами карасиков?

Вместо ответа образ отца расплылся, и на смену ему пришёл образ любимой супруги.

– Антонина Ермолаевна, душенька моя! Как хорошо, что ты пришла ко мне, – жалобно захныкал Пётр Кондратьевич, расчувствовавшись от столь радостной встречи. – Видишь, какое горе со мною приключилося? Сразила меня хворь неизлечимая на чужбине. Подкралася ко мне, здоровому и богатому баловню судьбы сзади, и вонзила в меня своейныи когти смертоносные. То ли из-за зависти к моёй успешности, то ли из-за ревности к твоейной красе необыкновенной. Ну, ничаво, меня тута один, шибко умный, учёный заморозить хочет, как мамонта. Говорит, мол в будущем медицина обучиться сию заразу исцелять и меня непременно спасут. Так что не горюй прежде времени, блюди честь и дожидайси меня, зазноба моя рОдная. Я письмо табе отправил вместе с вещами, там всё подробно описано. Прочтёшь и всё поймёшь. А пока, скажи, что люб я табе, и покаж мне грудь свою пышную на прощание…

– Я с превеликим покорством покажу вам, муж мой, весь свой срам оголённый, но прежде прошу ответить мне на мой единственный вопрос… – с эхом в голосе, словно добрая Фея из сказки, промолвила его девятнадцатилетняя, юная, красавица жена и зло ухмыльнулась. – А в чём таком мы пред вами, Пётр Кондратьевич, провинились, что вы обрекаете на страдания свою молодую супругу и годовалого сына? Али вы сочли, что свалившаяся на нас миссия – хранить замороженное «яйцо» Кощея Бессмертного, это для нас Манна небесная?..

Пётр Кондратьевич спешно стал придумывать какой-нибудь нейтральный ответ, дабы успеть перед смертью увидеть пышную грудь своей молодой супруги, но не успел. Вместо белой, налитой, молодой, пышной груди, появилась размытая белая голова какого-то инопланетянина.

– Ты кто? Бог или Дьявол? – смело, и даже немного дерзко, спросил Пётр Кондратьевич у белой головы, негодуя от того, что так и не успел увидеть сладкие «дыни» самой красивой барышни Санкт-Петербурга.

– Я – Елисей Афанасьевич, – деловым тоном ответила белая голова и приняла чёткие очертания.

– А, энто вы, – с облегчением выдохнул Пётр Кондратьевич и облизал высохшие губы. – Я, по всей видимости, сознание потерял, и мне страшное привиделось.

– Это не сон, это предсмертная горячка, перед агонией вас пытает-с, – объяснил больному причины его нестабильного состояния молодой учёный, звякая медицинскими инструментами.

– Вы дюже похожи на инопланетного пришельца, – решил перевести разговор в шутливую форму Пётр Кондратьевич и слабо улыбнулся.

– Я надел на лицо маску и обмотал себя марлей, чтобы не заразиться, – пробурчал сквозь бинты Елисей Афанасьевич и строго скомандовал: – Раздевайтесь.

– Что, уже? – напугано спросил Пётр Кондратьевич и побледнел ещё сильнее.

– Вы слишком ослабли-с. Боюсь, можем не поспеть, – с тревогой произнёс молодой учёный, держа перед собой наполненный прозрачной жидкостью шприц. – А морозить мёртвое тело-с, нет никакого смыслу. Но ежели вы ещё не готовы отправиться в будущее, то давайте обождём-с есчё полчасика.

– Как вы красиво заменили слово «смерть» на тактичное «отправиться в будущее», – похвалил Елисея Афанасьевича будущий «путешественник во времени» и с жадностью взглянул на кувшин. – Дайте хоть вдоволь напиться перед смертью, ой, то есть перед отправкой в будущее, – быстро исправил сам себя больной и виновато покосился на молодого учёного.

– Откровенно сказать, вам сие может повредить-с, – предупредил капризного пациента Елисей Афанасьевич, кладя шприц обратно на стерильную салфетку. – И цинковый порошок вам больше принимать ни к чему-с. Можете испить кружечку воды, но не больше. А лучше солёного раствору, который я вам в кровь вкачаю и во внутренние органы.

– А энто ашо зачем? – вопросительно изогнул бровь Пётр Кондратьевич.

– Чтобы ваше сердце, лёгкие, почки и печень насквозь не перемёрзли-с, – с умным видом доложил молодой учёный, на ходу продолжая энергично готовить нужные растворы к предстоящей «операции».

– А как вы будете осуществлять заморозку? – искренне поинтересовался больной, с любопытством осматривая приборы и различные странные приспособления, находящиеся в лаборатории. – Вы можете мне поведать? Но тока простым, понятным языком, а не лекарским.

– Извольте-с, – пошёл навстречу любознательному пациенту Елисей Афанасьевич, на минутку перестав суетиться. – Первым делом я вас усыплю закисью азота. Затем «засолю» ваши внутренние органы. Опосля чего погружу вас в сосуд с глицерином, а потом «надену» на вас водно-ледяной «скафандр». В этих лютых мёрзлых краях он сохранит вас в целости и сохранности не хуже мамонта.

– Звучит вроде ладно. Не пужливо, – по достоинству оценил Пётр Кондратьевич профессиональный уровень молодого учёного и немного успокоился.

– Я тоже не вижу причин для страху, – поддакнул больному Елисей Афанасьевич, вновь начав брякать инструментами на операционном столе. – Организм у вас крепкий, органы здоровые. Почему бы и не рискнуть-с? А вам я бы рекомендовал поменьше хандрить и больше думать о хорошем. Али поведать мне о том, что нового на Большой земле? А то я в сей глуши совсем одичал без светской жизни-с.

– О-о-о-о, на Большой земле много чаво свершилося в энтом годе, – оживлённо произнёс Пётр Кондратьевич, широко растопырив руки в стороны. – Вот возьмём, к примеру, атлетизьм… Кто бы мог подумать, что наша матушка Россия впервые будет представлена на летних Олимпийских играх в Париже аж цельными ТРЕМЯ спортсменами-фехтовальщиками… Прямо сказать, они выступили неважно и остались без наград, но зато двое наших конников приняли участие в показательных выступлениях.

– Я к атлетам ровно дышу-с, – без интереса отреагировал на эту сенсационную новость молодой учёный, поднося больному кружку с солёной водой. – Оттого и цирк с детства не почитаю. Считаю, что извилины у человека должны быть развиты лучше, нежели мускулы. А у атлетов всё наоборотъ. Потому-то их и величаютъ безмозглыми грудами мышц.

– А как же быть с народной мудростью «Сила есть, ума не надо»? – аргументировано возразил молодому учёному Пётр Кондратьевич, сделав пару глотков из кружки.

– Это не народная мудрость, а народная глупость, – раздражённо фыркнул Елисей Афанасьевич. – Поставить бы автору, за такую мудрость, двухлитровую клизьму, чтоб мозги почистить-с. Они ж у него в заднице расположены, насколько я понимаю. Вот я с лёгкостью докажу правоту своих слов простым примером: ВСЕ полезные и нужные изобретения для улучшения жизни людей придуманы УМНЫМ человеком. А сила может быть пригодна глупому человеку лишь для того-с, чтобы отобрать у более слабого то самое полезное изобретение. Однако ж пользы глупому человеку от этого будет мало. Ведь чтобы пользоваться изобретением, опять же нужен ум. А иначе получится как с могучей гориллой, которой вручили кувалду для раскалывания больших орехов, а она вместо этого орехами дубасила по кувалде-с. И чем мне может возразить на мой аргумент автор сей народной глупости? – задал риторический вопрос молодой учёный внимательно слушающему его больному и тут же сам на него ответил: – Да ничем-с. Даже ежели б сильно напрягся. Пукнул бы только громко. Вот и весь ответ-с.

– Но вас же должно что-то забавлять, окромя науки? Али вы «однолюб»? – спросил Пётр Кондратьевич, подозрительно взирая на молодого учёного исподлобья.

– Меня, как и любого отчизнолюбивого человека, сильно увлекает политика-с, – патриотично ответил Елисей Афанасьевич, гордо выпрямив спину.

– Ну-у, в таком разе у меня есть то, чем вас потешить, – радостно произнёс Пётр Кондратьевич и заинтриговано подмигнул молодому учёному. – В августе под общим командованием генерал-лейтенанта Линевича взят Пекин.

– Китайское восстание подавлено? – удивлённо воскликнул Елисей Афанасьевич, выпучив сияющие от восторга глаза.

– Да, – с полной уверенностью подтвердил осведомлённый купец и, для острастки, добавил: – А ашо говорятъ, энтот баламут Ульянов-Ленин, отбыли в Швейцарию.

– Будем надеяться, что там-с и останутся, – с иронией выразил своё пожелание молодой учёный, махнув рукой в сторону окна. – Нашей Империи потрясения ни к чему-с.

– Энто точно, – согласился с Елисеем Афанасьевичем хворый единомышленник и ехидно усмехнулся. – А лучше бы ехал нехристь сразу в Румынское королевство, прямиком к графу Дракуле, и пужали бы там друг дружку в средневековом замке до мокрых штанов.

– Отчего-с нехристь-то? Он крещён. Да и с Крупской он венчался в церкви села Шушенское, – поправил собеседника молодой учёный и выставил указательный палец вверх. – И, между прочим, в гимназии у него по «закону Божьему» была отличная отметка, впрочем-с, как и по остальным дисциплинам. У него была одна-единственная четвёрка по «логике».

– Надо же, я энтого не знал, – удивлённо мотнул головой Пётр Кондратьевич, с уважением взирая на зрелого, не по годам, «политолога».

– А где вы умудрились в этих краях холеру сыскать-с? – неожиданно перескочил Елисей Афанасьевич с политической темы на медицинскую. – Здешний климат не яё стихия.

– Я и сам в неком замешательстве, – пожал плечами Пётр Кондратьевич и сник, вспомнив о своём неизлечимом недуге.

– Есть у меня грешные домыслы, что вас могли-с и умышленно заразить, – разглядел в этом странном происшествии криминальный след молодой учёный, пристально всматриваясь через микроскоп в размазанную по стеклу капельку крови, взятую у больного во время его бреда.

– Да кто ж энто осмелился бы на душу такой грех взять? – ахнул Пётр Кондратьевич, прикрыв рот ладошкой.

– Купечество местное, – хладнокровно ответил Елисей Афанасьевич, не отрываясь от микроскопа. – Они у нас чересчур болезненно конкуренцию сносютъ и страшно ревнуютъ ко всем прибывшим торговцам. Плеснули-с вам в питьё водицы заразной и «концы в воду». Кто будет дознаваться, от чего-с у вас холера завелась? Да и как докажешь?

– Да, да! Точно! – начал припоминать Пётр Кондратьевич и его глаза напряжённо «забегали» по стенам лаборатории. – Давеча был у меня с визитом местный купец… Чёрт, имя даже его не запомнил. Помню тока, что узкоглазый. Общались с ним. Чаёвничали. Беседовали о торговле, кооперации. Он мне обещал зуб моржовый по рублю за пуд отдать…

– Да где ж вы цены такие видали-с? – оторвавшись от микроскопа, усмехнулся молодой учёный, услышав прямое подтверждение своих слов.

– Вот, хрен моржовый! Лоший шаврикъ! – грубо выругался Пётр Кондратьевич и ударил кулаком по кушетке. – Сгубил меня, сквернодей!

– Прошу простить меня, великодушно-с, что рану вашу душевную растеребил и очи на правду раскрыл, – извиняющимся тоном запричитал Елисей Афанасьевич, положа руку на сердце. – Ни к чему-с это было делать. Вас надобно было усыпить без лишних сыскных домыслов, чтобы «Белоснежка» спала спокойно и во «сне» не ворочалась. А меня чёрт дёрнул за язык…

– Отнюдь, – перебил молодого учёного Пётр Кондратьевич, шевеля от злости желваками. – Энто славно, что вы мне поведали сию суть и донесли до меня истину. Теперича «Белоснежка» пуще прежнего захочет пробудиться, чтоб отыскать опосля энту гниду узкоглазую и усадить её на кол, собственноручно. Не должно же быть так, чтоба зло в нашей сказке победило и безнаказанно по земле русской ходило. Так что ты уж поусердствуй, светило учёное, и не позволь «Белоснежке» издохнуть. А я табЯ, опосля, как очнусь ото сна, расцалую и озолочу.

– За озолочение благодарствую, – уважительно склонил голову в знак признательности молодой учёный и, с сожалением, поморщился. – А вот от поцелуя откажусь, не извольте-с гневаться.

– Не буду, – улыбаясь, заверил молодого учёного Пётр Кондратьевич и, раздевшись догола, влез на операционный стол. – Давай, добрый волшебник, отправляй «Белоснежку» в будущее. И да поможет нам Бог и «Снежная королева».