Читать книгу До последнего аккорда - - Страница 11

– Пожалуй, пора по домам, – сказала Эйвери, бросив взгляд на меня, а потом – на Доминика.

– Согласен, – отозвался он, уже доставая телефон. – Сейчас вызову такси.

Я лишь кивнула. Все еще сжимала повязку, стараясь не морщиться, но каждый шаг отзывался болью. Девушка это заметила.

– Ты как? – спросила она почти шепотом, наклонившись ближе.

– Почти как супергерой на пенсии, – попыталась улыбнуться. – Только без плаща. И со сломанной ногой.

Она тихо рассмеялась – в этом звуке не было ни капли радости.

– Значит, танцы в этом месяце отменяются?

– Если только сидя. И руками, – усмехнулась я. – А вообще… обидно. Сегодня впервые появилось чувство, будто я живая.

Доминик обернулся через плечо.

– Машина через две минуты. Черная «Тойота».

Мы вышли медленно. Эйвери шла немного впереди, Доминик – рядом, не отставал ни на шаг, улавливая каждое мое движение.

На фоне ясного дня особенно бросалась в глаза вывеска с роликами и надписью «Квадрос». Казалось, сама вывеска кричала яркими красками, в то время как я ощущала себя в черно-белом фильме. Из приоткрытой двери еще просачивалась музыка – глухая, с примесью смеха и голосов, – и странно было слышать ее вперемешку с сигналами автомобилей и выкриками прохожих.

Ветер тут же вцепился в волосы, дернул их за плечи, запутался. Все вокруг было до боли обычным: шумные улицы, люди с пакетами, дети, тянущие за руки родителей, курьер на велосипеде, почти врезавшийся в прохожего. Жизнь текла, не замечая моего замедленного шага. Но внутри нажали «пауза» – каждое движение казалось отставшим на долю секунды. Мимо только что пронеслось что-то важное, и оно исчезло, оставив после себя странный привкус в воздухе.

Такси плавно остановилось у тротуара. Доминик обернулся:

– Осторожно. Помогу.

Я кивнула и оперлась на его плечо. Жар от асфальта поднялся вверх и липкой волной накрыл колени и грудь, делая шаги еще тяжелее. Пройти эти несколько метров оказалось куда труднее, чем я ожидала: каждый шаг отзывался пульсирующей болью, которая поднималась все выше, пытаясь пробиться в виски.

В салоне пахло бензином и резким освежителем, после улицы воздух показался душным. Я откинулась на спинку кресла и с трудом выдохнула. Подруга села рядом, придерживая дверь, опасалась, что я вывалюсь.

И тут – как вспышка – краем глаза я уловила: из боковой двери «Квадроса» выскочила большая собака. Короткие уши плотно легли к голове, лапы звонко цокали по асфальту. Она петляла, оглядывалась и снова рванула вперед.

За ней выбежал парень, держа в одной руке скомканную футболку. Ветер подхватывал его волосы, вздымал тонкую ткань на плечах. Он звал ее, но слова тонули в гуле улицы. Она то ускорялась, то резко сворачивала, а он, сбив дыхание, почти догонял ее и снова отставал.

Мгновение – и сцена распалась, растворилась среди шагов прохожих и шума машин. Но почему-то задела. Словно я случайно заглянула в чужую жизнь. Мгновение, которое должно было остаться только между ними. Но оно осталось и во мне.

Доминик занял переднее сиденье и, не оборачиваясь, назвал адреса. Машина мягко двинулась вперед. Я в последний раз взглянула в зеркало заднего вида – фигура парня с собакой растворялась за поворотом.

– Сначала завезем Эйвери, потом тебя, – обернулся Дом. – А я сегодня останусь у матери.

– Ладно, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но в нем все равно проскользнула грусть.

Подруга уткнулась в телефон, то и дело хихикая над чем-то на экране. Экран подсвечивал ее лицо голубоватым светом, делая его чужим и далеким. Доминик тоже что-то печатал в телефоне, его пальцы стучали короткими отрывистыми движениями. В салоне царила тишина, но она была не мягкой, а вязкой, наполненной шорохами: вентилятор жужжал, ремни тихо поскрипывали, двигатель урчал внизу.

Я уставилась в окно. Пусть думают, что смотрю на улицу. Хотя на самом деле я просто не хотела, чтобы кто-то видел, как у меня сжались губы. Стекло отразило мое лицо – бледное, со стиснутыми зубами.

Весна за стеклом казалась почти нарисованной: слишком яркая, слишком живая, слишком шумная. Люди переходили дорогу, в руках пакеты шуршали, машины сигналили. Все это было похоже на фильм, который крутят для кого-то другого. А внутри у меня – снова пустота. Где-то глубоко что-то дало трещину и теперь расползалось все шире.

Он знал, что она будет там? Знал – и все равно повел нас именно туда? Или это совпадение? Случайность? Но, если случайность – почему так больно? Почему все внутри гудит, как рана, в которую ткнули пальцем? Злость захлестнула – горячая, вязкая. Я сжала руку в кулак и прикусила нижнюю губу. Если знал – почему молчал? Если не знал – почему мне все равно кажется, что знал?

Мы ехали молча. Только ровный гул шин по асфальту и мерное бормотание навигатора нарушали тишину. Иногда машина чуть наклонялась в бок на поворотах, и я чувствовала, как боль в ноге отдается резким толчком. Я ловила обрывки чужих голосов – кто-то говорил по телефону на улице, смех подростков пронесся мимо, но все это оставалось за стеклом.

Доминик переписывался с кем-то, экран его телефона светился белым пятном. Эйвери все так же сидела, уткнувшись в свой, иногда ее плечи дергались от сдавленного смешка. И я, сжавшись в углу, старалась не смотреть ни на кого из них. Даже мельком.

Сначала высадили подружку. Она вышла, пожелала удачи и помахала мне рукой. Я ответила, как смогла – едва заметным кивком. Потом машина поехала дальше.

Такси плавно свернуло во двор моего дома. Доминик вышел первым, снова открыл дверь и подал руку.

– Справишься? – спросил он, и я почувствовала, как в этом вопросе смешались и забота, и вина.

– Справлюсь, – выдавила я, хватаясь за его ладонь. Он помог выбраться, но не смотрел в глаза.

Подъезд был темноватым, пахло пылью и чьими-то котлетами. Лифт, как назло, не работал – из щели в кнопочной панели торчали оголенные провода. Мы переглянулись. Его взгляд был достаточно красноречив, чтобы я поняла – он собирается меня нести.

– Только не «принцесса на руках», умоляю, – прошептала я, чувствуя, как щеки заливает жар.

– Облом. Именно принцесса, – усмехнулся он и, не дожидаясь возражений, аккуратно поднял меня.

Лестничный пролет с каждым этажом становился теснее, воздух тяжелел, в нем становилось все меньше кислорода. Где-то под потолком мигала тусклая лампочка, ее свет то вспыхивал, то гас, делая его лицо то резким, то призрачным. Ступени скрипели под его весом, эхо множило каждый звук.

Я чувствовала, как он держит меня осторожно, боясь уронить. Но с каждым шагом его хватка становилась крепче. Я смотрела на стены с облупившейся краской, и почему-то вспоминался детский сон: как бабушка когда-то несла меня из поликлиники, когда я оступилась и разбила колено. Тогда я смеялась сквозь слезы. Сейчас – не могла даже улыбнуться.

Мы поднимались в молчании. Только его дыхание и мои мысли, которые тянули вниз сильнее любой боли.

– Я правда не знал, – пробормотал он на пятом этаже. – Не знал, что она будет там. И уж точно не хотел, чтобы ты так узнала.

Я ничего не ответила. Просто прижалась щекой к его плечу, не потому что прощала – просто больше не было сил держать дистанцию.

На седьмом этаже он опустил меня у двери – осторожно, словно я могла треснуть от малейшего движения, как хрупкий сосуд.

Я достала ключи. Руки дрожали.

– Спасибо…

– Сэя…

Но я уже вставила ключ в замок.

– Пока, Дом.

– Пока.

Я закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе выдохнуть. Тихий голос из кухни разрезал тишину:

– Сэя? Ты, что ли, вернулась? Руки не забудь помыть!

– Сейчас, – отозвалась я автоматически и, прислонившись к двери, на мгновение прикрыла глаза.

Раздался легкий скрип подошв тапочек по полу. Бабушка появилась в коридоре – вытирала руки о выцветшее кухонное полотенце, пахнущее мылом и супом, и, увидев меня, застыла.

– Господи, Сэюша… – голос дрогнул. – Что с тобой случилось?

– Да все нормально, просто неудачно упала. Осмотрели, перевязали, обезболили. Под контролем, Ба, правда.

– Под контролем? – Она подошла ближе, и в ее взгляде было все больше вопросов. Бабушка пыталась прочесть по глазам то, чего я не говорила вслух. – Где вы были? Почему сразу не позвонила?

– На катке. Уже под конец. Доминик помог, все нормально.

Она шумно выдохнула – не с упреком, а с тревогой, которую сдержала. Осторожно взяла меня под локоть.

– Ну что, мой герой, пойдем, устрою тебя поудобнее, а то гляжу – ноги сами тебя еле держат.

Она всегда говорила это одинаково – полушутя, но так, будто в ее голосе был встроенный оберег. В детстве я верила, что ее слова могут отогнать любую боль, даже если у меня ссадины на коленках или синяк под глазом. И сейчас я ловила в них ту же силу, даже если давно уже не маленькая.

Я послушно двинулась за ней, чуть прихрамывая.

На душе все еще клубился холод, но в бабушкином присутствии он отступал, как ночь при рассвете.

Мы прошли в мою комнату. Ба шагнула первой – поправила угол пледа на кровати, аккуратно подоткнула подушку, как умела только она, пригладила рукой покрывало и заглянула к подоконнику, проверяя, не дует ли. Комната дышала мягким светом, а из кухни тянулся запах супа и свежего хлеба.

– Садись. Сейчас все принесу, – сказала она мягко.

Я осторожно опустилась на кровать, вытянула больную ногу. Простыня была прохладной, но уют быстро окутал, а уже через пару минут женщина вернулась с подносом: глубокая миска с паром над супом, чай в кружке с облупившейся розой и печенье на блюдце.

– Вот, – сказала тихо. – Хоть немного съешь. Потом отдохнешь.

Ба села рядом, кивнула, посмотрела на повязку.

– Давай сюда лапу. Посмотрим, что там.

Ее пальцы были теплыми, крепкими. Она сняла старый бинт, нахмурилась, цокнула языком – и ловко, без суеты, перевязала ногу новым, мягким и плотным. Действовала с той скоростью и уверенностью, которая не терпит возражений. Когда закончила, поправила плед по бокам, укрывая не только тело, но и тревоги.

Уже у двери она обернулась. Свет ночника мягко подсвечивал ее фигуру.

– Сладких снов, моя звездочка.

– Добрых снов, – прошептала я, чувствуя, как внутри наконец все становится на свои места.

Я не сразу поняла, где нахожусь. Темнота вокруг была ненастоящей – не полной, а пыльной, как в старом чулане. Сверху пробивался тусклый, желтоватый свет, сквозь мутное стекло. Все казалось размытым и чужим.

Я стояла в комнате, которую не узнавала. Она напоминала и дом, и зал ожидания: скрипучий деревянный пол, приглушенные стены, в углу – комод. На нем стояла фотография в рамке. Я подошла ближе и взяла ее в руки. Металл рамки отдал в ладони тонкой вибрацией – где-то внутри прятался крошечный механизм, и он уже тикал.

На снимке – пятеро. Летний парк держит их в теплой рамке: свет прореживает листву, на траве ломаются солнечные пятна, в глубине пробегает дорожка для велосипедов. Справа, почти у кромки кадра, – мужчина лет пятидесяти с небольшим. Рубашка со свернутыми до локтей рукавами, расслабленные плечи. В его улыбке есть то спокойствие, от которого внутри становится тихо, ладонь опущена, казалось, он только что кого-то обнял и еще не успел отпустить.

Рядом – женщина лет сорока пяти, может старше. Короткая стрижка открывает линию шеи, тонкая цепочка поблескивает на ключице. Взгляд прямой, участливый, губы тронула едва заметная улыбка. В ней – опора: та самая внутренняя собранность, из-за которой хочется верить, что любые суетные тревоги в конце концов рассосутся. Плечом она чуть наклонена к мужчине – движение маленькое, но очень домашнее.

С левого края – девочка лет десяти в белом платье. Тонкий хлопок просвечивает на солнце, на запястье болтается нитка с бусиной. Волосы распущены и взъерошены ветром; на щеке пятнышко от мороженого, которое она, кажется, не заметила. Улыбка открытая, лишенная тени сомнения – из тех, что светят дольше, чем вспышка камеры.

Чуть позади всех, на полшага, – старший сын. Выше остальных, плечи широкие, подбородок приподнят. На лице хитрая, живая усмешка; уголок рта «держит» кадр, как будто он единственный знает смешную реплику, прозвучавшую перед щелчком. Кисть правой руки легкая, почти невесомая, лежит у средней фигуры на лопатке – жест привычной защиты, старшинства.

И в центре – юноша, по виду около двадцати, близкий к моему возрасту. На нем простая футболка, под ней улавливается напряжение ключиц. Лицо смазано – не целиком, а словно поверх прошел тонкий мазок движения или легкий блик от стекла объектива. Черты расплываются, грани не ухватить; зато глаза – кристально ясные, в фокусе, как два темных семени в молочном стекле. В этих глазах – тревога и сдержанность, попытка удержать внутри то, во что сам едва верит. Улыбка есть, но она работает отдельно от взгляда, и из-за этого в общем хоре счастья слышится лишняя нота.

Фон не пуст: на траве у ног – клетчатый плед, пластиковый стакан с лимонадом, в крышке застряла трубочка; рядом лежит надкушенное яблоко. Слева, за плечами семьи, мелькает коляска и рука незнакомой женщины, застывшая в движении. На дальнем плане вода в пруду ловит солнечные блики, и от них кажется, что снимок чуть шуршит. Края фотографии мягко выцветшие, по стеклу тончайшая пыль – если провести пальцем, останется дорожка. И все это – тепло, близость, смех – держится на четырех уверенных лицах и одних тревожных глазах в центре. Именно они не отпускают.

Я коснулась девочки – и в голове вспыхнул звонкий смех. Легкий топот, кто-то пробежал совсем рядом, почти коснувшись плеча. Я резко обернулась – никого. Только пустая комната и тихое дрожание воздуха – он еще помнил ее движение.

Потом мои пальцы легли на изображение мужчины. Бархатный голос разлился теплом, и к нему примешался смех:

– Ну, опять ты мороженое уронила, – прозвучало с мягкой усмешкой. – Вечно ты в пятнах ходишь.

Я невольно улыбнулась.

Женщина откликнулась почти сразу. Слова прозвучали так привычно, что пахнуло чем-то родным:

– Обед готов… иди уже.

И в этой фразе было столько заботы и неторопливости, что на миг захотелось поверить – стоит шагнуть, и там действительно ждет накрытый стол.

Старший сын заговорил насмешливо и дружески, голос звенел весельем:

– Ну ты и зануда. – В этих словах чувствовался живой подкол, которым дразнят только по-настоящему близкие.

И, наконец, я коснулась фигуры в центре.

Перед глазами вспыхнуло нечто чуждое фотографии: крыша. Вечерний воздух тянул холодом, а он стоял на самом краю, пальцы судорожно сжимали карниз. Футболка липла к спине, волосы трепал ветер, но он не шевелился – только смотрел вниз, туда, где темнота сливалась с улицами. В груди у меня оборвалось: это было слишком живо, слишком реально, словно я сама оказалась рядом. Его глаза – те самые, тревожные и четкие – смотрели в пустоту так, будто ответа там уже не будет.

В тот же миг – все оборвалось.

Фотография выскользнула из пальцев и с грохотом ударилась о пол – звук был таким резким, что в висках отозвалось болью. Стекло треснуло, разлетелось, и вместе с ним внутри меня что-то тоже сломалось.

Грудь свело, ток пронзил изнутри, лишая воздуха. И сразу – крик. Он взорвался не снаружи, а прямо в черепе: пронзительный, надрывный, не похожий на человеческий даже. В нем не было слов – только сплошная боль, оглушающая, режущая, как рвущая на части живое мясо.

Все тело охватил жар. Я почувствовала, как кожа вспыхнула, как дыхание стало обжигающим. Запах гари ударил в нос – острый, едкий, слишком настоящий, чтобы быть сном. Мир качнулся и застонал, пол под ногами превратился в раскаленный металл.

Я рухнула на колени, прижимая ладони к голове, стараясь заглушить голос, но он звучал внутри – сильнее любого звука, как сердце трескалось, и трещина расходилась все шире. Слезы жгли глаза, но не приносили облегчения. Было только это: боль, крик и пожар, в котором невозможно выжить.

Потом – тишина. Звенящая, мертвая, давящая паузой.

Я открыла глаза. Фотографии уже не было. Воздух стал тяжелым. Еще несколько секунд я не могла дышать – горло стянуло так, что казалось, я выдохну пепел. И только потом заметила: в углу комнаты что-то шевельнулось.

Там стоял парень – высокий, неустойчивый. Черты все еще расплывались, зато глаза оставались теми же, что на фотографии – узнаваемыми и мучительно знакомыми. Он начал падать.

Я бросилась вперед и подхватила его. Тело обмякло, не сопротивляясь. Рядом возникла дверь, и за ней сиял мягкий золотистый свет – теплый, зовущий. Я втянула его внутрь, шаг за шагом. Он едва держался на ногах.

Позади осталась темнота и осколки стекла. Ни голосов. Ни семьи. Только пустота.

Я потянулась, чтобы закрыть дверь, – и проснулась.