Читать книгу Пока мы горим - - Страница 5

Вокруг мягкая полутьма. Тело болит от вчерашнего падения. На стене напротив горят часы: «05:55». Голова пухнет от слез, пролитых перед сном. Пять минут до подъема. Кажется, кроме меня ещё никто не проснулся, но совсем скоро меня ждет встреча с сотнями унижающих и сочувствующих взглядов.

В нашей спальне шесть человек. Когда я была меньше, мы жили в другой, там нас было пятнадцать. Койки стоят в два стройных ряда. Моя – во втором, если считать от входа, крайняя слева. С трёх сторон наши кровати отгорожены друг от друга невысокими стенками. Лёжа ты не можешь увидеть своих соседей, так что кажется, что ты здесь один. Для нас это очень ценное чувство, ведь остаться одному по-настоящему практически нереально.

06:00. Надрывается утренняя сирена. Все вскакивают с кроватей и натягивают униформу: легкие сапоги, трико и футболки. За пятнадцать минут нужно успеть одеться и заправить постели. В 6:20 мы уже стоим во внутреннем дворе. Некоторые девочки зевают и потягиваются. Я встаю рядом с Изуми, моей подругой и партнершей по некоторым номерам. Изуми почти на голову ниже меня, на руках она ходит также ловко, как и на ногах, при этом может удерживать огромный вес на ногах, поэтому в наших постановках она обычно выполняет роль нижнего гимнаста. У нее восточный разрез глаз, кажется, что глаза её постоянно смеются, впрочем как и рот. Длинные алые волосы собраны в аккуратный хвост, позже она заплетёт их в косу. Татуировка у неё на левой стороне – красный символ, отдаленно напоминающий иероглиф, одна из полос пересекает бровь, удачно гармонируя с ее рубиновыми глазами.

Изуми смотрит на меня и не может сдержать улыбку. Я вопросительно поднимаю брови, но она только отрицательно качает головой и кивает в сторону дверей, ведущих в главный корпус. Оттуда уже вышла Сантана, наша надсмотрщица, а значит, нам нельзя произносить ни слова, чтобы не нарваться на наказание.

Сантана, крупная дама сорока лет с желтыми волосами, собранными в тугой пучок, проводит перекличку. Из старших групп все уже здесь, а вот кто-то из малышей опаздывает. Я неодобрительно смотрю на младших девчонок. Неужели так сложно проследить, чтобы твои соседи вовремя пришли на утренний сбор?

Появляются три опоздавшие девочки. На них всё ещё ночные сорочки. Они трясутся от страха перед предстоящим наказанием. Я замечаю слезы на глазах одной из них.

Сантана постукивает пальцами о рукоять плётки, но сегодня ограничивается простой пощечиной. Небольшой синяк может и будет, но это они ещё легко отделались.

Закончив с поркой, Сантана начинает утреннюю разминку. Она длится не дольше сорока пяти минут, после мы можем принять душ и привести себя в порядок. Мы с Изуми спешим обратно в спальню, никто не хочет стоять длинную очередь в душевую. Остальным нет дела до меня. Пока что. Вода в душе подаётся по времени – несколько минут теплая, а потом ледяная.

Раз в месяц нам дают талон на купание в ванне. Его не обязательно использовать в том же месяце, но и копить их тоже не имеет смысла, использовать можно не более трех талонов в месяц. Талоны бывают ещё на питьевую воду в бутылках и сладости. Внутри спортивного центра существует целая подпольная система обмена талонов. Иногда на их можно выменять действительно стоящую вещь.

7:30. Мы занимаем места в столовой. Здесь все будто получают негласное разрешение глазеть, перешептываться и смаковать детали моего позорного выступления на смотрах вчера. Одно проваленное сальто – пятно на всю жизнь.

По общей связи передают привычное утреннее сообщение, мы слушаем его каждый день. Президент Бейл напоминает, все мы – часть процветающего общества. Каждый находится на нужном месте, реализуя свой потенциал наилучшим образом. Завершается речь коротким отрывком из гимна партии Бейла, помпезная канонада с десятком повторов фразы «Always Right» на старом английском. Насколько я знаю, она означает «всегда прав». Что же, семья Бейл «права» уже очень давно.

На завтрак сегодня белый рис и компот. Сразу же после начинаются занятия. У младших они в основном групповые, мы же больше занимаемся индивидуально.

Вот и сегодня я иду на свою первую тренировку одна, надеюсь, к обеду все уже успеют посмаковать мой провал и отстанут. До начала занятия у меня есть полчаса, чтобы подготовить лошадь. Моя основная лошадь – Бурелом, двенадцатилетний гнедой мерин с белой проточиной на морде. У него крупное телосложение и мягкий удобный ход. За годы генетических экспериментов спортивные породы лошадей улучшили настолько, что теперь они могут запоминать схемы езды и двигаться практически без управления всадником.

Бурелом смотрит на меня равнодушным взглядом. Без сахара и морковки я мало интересую его. Вчера вечером он как следует повалялся в песке, так что работы у меня достаточно.

Наше занятие проходит в небольшом зале с высоким потолком. По всему периметру мягкие маты ограничивают небольшую дорожку, по которой бежит лошадь. Тренер стоит в центре этого круга. Под её руководством я отрабатываю новые элементы. Правда, Вивьен приходит ко мне далеко не каждый день. Даже когда меня только отправили к ней из группы, она часто пропускала тренировки. А последние года три так и вовсе почти никогда не приходит на них.

Занимаемся мы не только верхом. У нас есть много разных тренажеров для развития силы и ловкости. Проходим и теоретические курсы на выбор: этикет, история, точные науки, музыка. Мы с Изуми ходим на историю и этикет.

13.00. Большой перерыв до 15.00. Как я и надеялась, взглядов стало значительно меньше. Мы неспешно обедаем и идём в просторный спортзал. Никогда не помешает отработать парные элементы. К нашему большому сожалению, в зале уже разминаются Шила и Эрика. Шила – моя главная соперница. Её черные волосы, цвета вороного крыла, всегда собраны в высокий хищный хвост. Ещё больше агрессии ей добавляет татуировка. Тот, кто её делал, явно хотел, чтобы она оставляла неизгладимое впечатление – два чёрных крыла, вокруг ярких золотистых глаз. Мне она всегда напоминала супергероя из мультиков, что нам показывают на выходных.

Шила бросает на меня взгляд полного превосходства, вчера на смотрах она заняла первое место:

– О, Бона, – она хищно ухмыляется мне, – если хочешь сделать работу над ошибками, лучше тебе покататься в другом зале… С матами.

Эти слова для меня как пощечина. Будто мало того, что от вчерашнего провала этого проклятого сальто назад, я рискую перечеркнуть все шансы на то, чтобы стать тренером. Партнерша Шилы по номерам Эрика злобно подхихикивает. Собственных колкостей придумать ума не хватает.

– Поздравляю с победой, – кажется от моей шеи начинает валить пар, – только не надейся на подобный успех в будущем.

– Хорошо, не буду, – она игриво склоняет голову на бок, – надежда ни к чему, когда ты топишь сама себя.

Порыв гнева дергает меня вперед, но Изуми успевает твердой рукой удержать меня. Сорванное вчера сальто не просто лишило меня победы и подарило новые синяки. Шила обошла меня на 12 очков. За оставшийся спортивный сезон мне сложно будет нагнать этот отрыв. От злости на себя и страха за свое будущее мне хочется как можно сильнее задеть ее в ответ:

– По крайней мере, я не строю карьеру через популярность своего тренера.

Шила бледнеет, а её и без того тонкие губы почти исчезают с лица. Несколько лет назад она перешла в группу тренера Алехандро Уильямса. Он давно стал личностью медийной, невероятно популярной в сети. Все знали, что судьи набрасывают балл-другой его спортсменкам, чтобы получить свои бонусы от его покровителей. Массивная Эрика делает шаг вперед, готовясь броситься на меня с кулаками по одному кивку Шилы. Эти двое так и не успевают сообразить, что им делать со мной – Изуми хватает меня за руку и тащит к выходу:

– Хватит, отношения будете выяснять на арене

Мы с Шилой обмениваемся презрительными взглядами, и я выхожу из зала.

– Вот стерва, – говорю я Изуми.

– Согласна, – она накручивает косу в шишку, нервно покусывая губу, – Но и ты тоже хороша. Нам всем хватило бы там места, если бы ты могла хоть иногда промолчать.

Я не знаю, что сказать в своё оправдание. Изуми редко строжится на меня, да она и права. Из-за меня нам теперь негде тренироваться.

Рейбский браслет у меня на руке начинает мигать неярким синим светом. На нём появляется короткое сообщение – «S73—13, к директору». Изуми понимающе кивает:

– Тебе надо идти, я пока на улице позанимаюсь, – она уходит, разминая плечи.

В животе начинает покалывать. Что если Коробейникова прямо сейчас отменит наш уговор, потому что я не вытянула сальто вчера?

Лампы белого коридора подрагивают в такт моему нервному шагу. Я захожу в просторный кабинет директора. Вдоль стен здесь стоят стеллажи с бесчисленным количеством папок и книг. Всё, что здесь есть стоит немало. Широкий письменный стол, два кресла и небольшой диванчик с кофейным столиком – всё с тонкой резьбой.

Госпожа Коробейникова сидит в своём кресле за столом и пьёт чай. Портрет президента строго смотрит на меня из-за её спины. Я всматриваюсь в её суровое лицо. Она рождена свободным гражданином, так что у неё нет ни номера, ни каких-то других татуировок.

– Я очень разочарована, Бона, – ее голос раздирает меня на куски, – то, что произошло вчера, подрывает мое доверие к тебе, – уголок ее рта чуть дергается, – и мою репутацию.

Мое тело само собой складывается пополам, отвешивая самый глубокий поклон, который возможен:

– Простите, госпожа директор, – я не смею разогнуться назад и, подрагивая, разговариваю с цветастым ковром с коротким ворсом, – Мне очень жаль, что я вас подвела.

Коробейникова тяжело вздыхает:

– Выпрямись.

Я молниеносно выполняю ее приказ, но так и не смею отвести взгляд от ковра.

– Шансы малы, – я слышу как позвякивает ее кружка о блюдце, – остался последний этап в сезоне. Не вытянешь сальто и там…

Она молчит, но мне совсем нечего сказать. Сглотнув, я поднимаю взгляд выше и упираюсь в её левое плечо. Так боковым зрением можно заметить её эмоции, не навлекая новый гнев за неуважительный взгляд глаза в глаза. Коробейникова неспешно подливает чай в свою изящную кружу:

– Вивьен сказала, у тебя есть несколько идей для нового номера, верно, Бона? – её голос не выдаёт никаких эмоций – ни недовольства, ни одобрения.

Я предательски вздрагиваю. Неужели Вивьен вообще слушает, что я ей говорю? Нужно собраться, это мой шанс:

– Это так, госпожа директор, – правая ладонь подрагивает и я аккуратно увожу её за спину.

Госпожа Коробейникова с лёгким вздохом отставляет от себя чашку с чаем:

– Как ты думаешь, вы сможете его поставить?

– Не знаю, – я прикусываю язык. Слова подобрать сложно, и я звучу явно неубедительно, – кхм, это… Пока лишь небольшие отдельные идеи. Вивьен, то есть, госпожа Драйзер мне не говорила, что вы заинтересовались этим. И я… Пока не думала о полноценном выступлении.

– Ясно, – она смотрит на меня тяжелым взглядом, – Я планирую дать тебе разрешение на постановку.

Кабинет словно покачнулся из стороны в сторону.

– Это правда? Вы не шутите? – сердце у меня в груди бешено колотится, собственный номер – предел моих мечтаний.

– Конечно, правда, – Олимпиада улыбается мне, вся её строгость тут же пропадает, – я всегда видела в тебе прекрасного хореографа. Некоторые преподаватели осуждают тебя за излишнюю самодеятельность, но я всегда считала, глупо думать, будто хоть немного одаренный рейб может нанести вред нашему государству, – ее лицо вдруг каменеет, а в глазах не остается и тени приветливости, – но, помни о нашем уговоре. Если провалишься на финальных просмотрах – о тренерстве можешь забыть.

Легкая дрожь пробегает по всему моему телу. Как бы я хотела, чтобы она не ошиблась во мне. Я сглатываю ком в горле и решаюсь на продолжение разговора:

– Госпожа Олимпиада, могу я задать вам вопрос? – получив ободряющий кивок, смело продолжаю, – почему вы хотите дать этот шанс именно мне?

Директор тяжело вздыхает и отвечает мне далеко не сразу.

– К сожалению, я не могу помочь всем своим талантливым девочкам. Каждый год мне приходится бороться за то, чтобы оставить вас у себя, а не передавать первому и второму филиалам. Ты не хуже меня знаешь, что у нас проблемы с финансированием. Мне становится всё труднее покупать новый материал. Хорошо ещё, что тебя никто брать не хотел.

– Из-за подозрения на инакомыслие? – есть хоть какие-то преимущества в моей подпорченной характеристике.

– Да, именно из-за этого, – она вдруг становится совершенно усталой, – Никто не хочет проблем в работе. Проще использовать более податливый материал, – госпожа Коробейникова встаёт из-за стола, чтобы налить себе свежую кружку чая, – Я же считаю, что это не даёт никакого развития спорту. Поэтому беру таких проблемных девочек как ты или Шила, – два кубика сахара звонко плюхаются в кипяток, – Я уверена, твоя постановка оставит свой след. У тебя свежий взгляд на программы, ты стремишься использовать новые редкие элементы, – Она возвращается к столу, – у тебя будут получаться прекрасные номера. Но для этого нужно очень много работать, ты понимаешь это?

Тоненькая ложечка постукивает о края её кружки.

– Конечно, госпожа Олимпиада. Я готова трудиться так усердно, как только нужно. Вы, ведь, знаете, наш спорт для меня это смысл моей жизни. Без него я ничто.

Она делает бесшумный глоток.

– Я рада, что ты это осознаешь, – чуть помедлив она продолжает, – И не забывай, если тебе все-таки удастся стать настоящим тренером, тебе позволят самой воспитывать своих детей, – в уголках её губ появляются неприятные морщины.

– Я помню об этом, госпожа директор, – не знаю, почему она думает, что это так важно.

– Прекрасно, – госпожа Коробейникова становится сама собой, – Можешь идти. Разрешение на работу с девочками я тебе пока дать не могу, но можешь начинать вынашивать планы на настоящий номер.

Я кланяюсь госпоже с искренней благодарностью и трепетом.

Шанс поставить свою хореографию – один из шагов в сторону карьеры тренера. Лучше этого ничего и представить нельзя. А что касается детей… Это вызывает у меня смешанные чувства. Рейбам нельзя воспитывать своих детей, они обязаны отдавать их государству, когда тем исполняется три месяца.

Большинство рейбов выросло без родителей, мы не имеем ни малейшего понятия о том, кто они и что из себя представляют. Я не чувствую себя ущербной из-за этого. Рейбство существует так давно, что семья потеряла для нас ценность. Очень редкие рейбы живут в семьях. Это либо дети тех, кто выделился особыми заслугами, либо рейбы, купленные хозяевами их родителей. Таких единицы.

Я думаю о собственных детях. Сомневаюсь, что смогу их воспитывать как следует, у меня ведь никогда не было семьи. Нужно ли мне это?

Дверь за моей спиной отходит в сторону, я тут же встаю полубоком, чтобы вовремя поклониться вошедшему, если он окажется не рейбом. Вивьен Драйзер, мой тренер, ухмыляется у входа. Небольшой рост совершенно не мешает ей чувствовать себя беспредельно выше всех остальных. Она подпирает тонкую талию руками с десятками колец, потирая спину, и небрежно потягивается:

– А, Олимпа, уже чаёвничаешь без меня, – Вивьен, никак не реагируя на мой поклон, плюхается на диванчик и забрасывает крепкие ноги в высоких жестких сапогах прямо на спинку.

Откинув голову назад она стреляет в меня коротким уничижительным взглядом. Делаю вид, что не замечаю этого, оставаясь в низком поклоне.

Госпожа Коробейникова одобряюще мурчит и одним легким движением ладони высылает меня из кабинета. Удивительно, как настолько жёсткая и собранная женщина, может с таким удовольствием переносить общество разболтанной ленивой Вивьен. Если бы не мои победы, Драйзер вряд ли удалось бы удержать место старшего тренера в нашей школе. Даже со всей доброжелательностью директора.

Вечерний поезд несёт меня в сторону четвертого округа. Вообще-то нас не принято отпускать из спортивного центра, но два года назад мне выписали разрешение за заслуги перед школой и примерную учебу. В тот год в командном зачёте мы выиграли кубок страны, а в индивидуальном я взяла первое место. Шила осталась всего-лишь на пятом, Бесноватый взбрыкнул прямо в начале её программы.

Как только мне выписали пропуск, я сразу стала ездить на открытые вечеринки рейбов из четвертого округа. Спустя время у меня появились друзья и теперь выходные я провожу у них. Все они государственные рейбы, работающие на ближайших заводах. Уже больше года я останавливаюсь у Фабиана, моего парня.

Поезд прибывает к нужной станции. Я выхожу и с удовольствием вдыхаю сыроватый вечерний воздух. Мне не терпится оказаться рядом с Фабом, поэтому решаю сократить дорогу через небольшой полужилой район. Я довольно часто так делаю, Фабиан всегда ругает меня за это. На этих глухих неосвещенных улицах можно встретить кого угодно.

Привычным шагом иду по узким улочкам. За моей спиной раздаются тяжелые шаги. Нехорошо. Не оборачиваясь, пытаюсь ускорить шаг и чувствую легкое покалывание в руке. Надеюсь, мне это показалось.

Я вскрикиваю от неожиданности. Небольшой разряд электрического тока проходит через браслет. Реальность превращается в настоящий кошмар. Оборачиваюсь к преследователю, сжимая правую руку, мне уже ясно, что у него есть регистратор, так что сбежать не удастся.

Напротив огромный парень. Он подходит чуть ближе, и я узнаю его. Это Редж. Государственный рейб с номером Е26—90. Охотник за головами. Такие как он крадут государственных рейбов, перебивают им знаки и продают на черном рынке.

– Так-так… Будет с кем развлечься, – Редж скалится мне отвратительной улыбкой. У него нет трех передних зубов, а лицо изрезано мелкими шрамами. Говорят, на фабрике в детстве его избивали смотрители.

Я хочу закричать, но от ужаса пропадает голос. Редж хватает меня за руку и тащит в ближайший закоулок. Мне удается вырвать руку из его грубой ладони, но он ударяет меня по щеке и отталкивает к стене. Регистратор угрожающе потрескивает. Мне не спастись.