Читать книгу Загляни в колодец души - - Страница 10

Пахло оладьями.

Рот наполнился слюной: или блины со сметаной?

      Открыл глаза. Тело ломило, как после кросса на три километра.

Он с трудом сел, спустил ноги с койки. Саднило пальцы, грязные, в кровоподтеках. Ухнуло сердце: не сон – они ночью прятали труп бомжа.

Глаза увлажнились. Плакать нельзя – увидит отец, начнет орать. Если с похмелья – ударит.

Алешка подошел к окну. Отразился худой подросток: плечи, как углы, тонкие руки, длинный нос, опухшие глаза – урод!

«Я никого не убивал! Я никого не убивал! Я никого не убивал! – шептал, всматриваясь в свои глаза, осветленные солнцем. – Не помогает. Наоборот, напоминает».

Сколько времени нужно, чтобы позабыть? Сколько?

– Леша! Завтрак готов. Поднимайся!

      Мать заглянула. Заметила, что сын встал, – быстро отпрянула. Прическа у нее новая: прядь закрывала половину лица. Когда успела в парикмахерскую сбегать? Под волосами мелькнуло что-то темное. «Синяк?! Батя. Скотина».

Думать о плохом не хотелось. Но как? Хорошего-то нет. Отец изредка поднимал руку на мать. Она из-за этого со школы ушла: не стоять же с фингалом перед учениками?

      Отец стал выпивать после тюрьмы. Никого не убил, не ограбил. Сидел за растрату. Как говорил: «Ни за что!» Вернулся ожесточенный. Злость обычно вымещал на матери. Реже на сыне. А на ком же еще? Они всегда рядом, под рукой. Вот рукой и махал.

На работу его не взяли, перебивался подвернувшейся халтурой. Малые деньги уходили на спиртное. Мать растила овощи, продавала их и яйца. С этого и жили. Сбережения с «хороших» времен были, но отец говорил, что они замороженные. Как это, Алешка не понимал.

      Он прошел на кухню. Мать стояла спиной. Быстро обернулась, поставила на стол тарелку с оладьями и вышла.

– Па… Батя! Ты маму ударил?

– За дело. Не вникай. – Отец закашлялся. – Еще раз папой назовешь, и тебе прилетит.

– Помню, – Алешка не понимал этого упертого решения отца называть его только «батей». Цену себе набивает? Тоже мне: «комбат-батяня».

– Ты… вот что. С пацанами дружбу прекращай. Меньше будете трепаться, быстрее забудете. Усек? – отец почесал грудь.

– Усек.

– Повторяешь, как вчера сговорились? Уверяешь себя?

– Да. Только не помогает.

– Время нужно. Там… – он махнул рукой в окно. – Говорю тебе: там все, кто откидывается, ну, выходят на свободу, убеждены, что они чистые. И верят в это. И ты поверишь. Лет через десять.

«Десять?» – ужаснулся Алешка.

      Отец отрыл в ящике с картошкой бутылку, выпил из горла и сразу закопал. «Зачем прячет? Мать боится?» Алешке было непонятно: покрикивает, бьет, а сам трус.

– Ладно, я к себе. Почитаю.

– Вот это – правильно. – Отец выловил из банки огурец и с хрустом надкусил.

      Алешка вздохнул тихо, незаметно. Неплотно прикрыл дверь, приложил ухо.

На кухню зашла мать. Заговорила тихо, оглядываясь.

– Что случилось? Натворил Лешка чего?

– Не бабьего ума дело, – отец подцепил вилкой еще один огурец.

– Говори! – она повысила голос, ударила мужа кулаком в спину.

– Поори мне еще! Урою! – отец стукнул пустым стаканом. – Налей!

– Ты чему сына учишь? Заявлю на тебя! Сядешь еще раз! – закричала мать.

      Алешка упал на кровать. Закрыл уши руками.

Все рухнуло, словно основу вытащили из-под карточной башни. Родители ругаются из-за него.

Алешка долго плакал, кусая кулак, чтобы не рыдать в голос: отец услышит – будет хуже.

«Это не я! Это не я! Это не я».

      Под дверью кухни сидела мать, зажимая нос передником. Плач был безмолвный и потому страшный, звериный. Внутренний. Она глотала крик, не давая выбраться, и он оседал в сердце черной, густой кашицей, переваливался через край, заполняя ее всю.