Читать книгу Загляни в колодец души - - Страница 3

Отец последний раз ночевал дома. В буквальном смысле – последний.

Селена только сейчас поняла, почему люди не любят это слово, болезненно реагируют на фразу: «Кто последний?» – в этом обреченность, безнадежность. Ответишь: «Я последний» – вынесешь себе приговор.

Гроб, обитый бархатом и черными кружевами, стоял посреди гостиной. Вокруг неподвижно сидели женщины в черных платках и головных повязках. Молчали. Неотрывно смотрели на лицо покойного: восковое, строгое.

«Покойник от слова «спокойный»? – Селене в голову лезла какая-то ерунда. Она не хотела думать об отце как о мертвом.

Все казалось нереальным. Черно-белое кино. Немое. Выразительное в мимике и жестах.

У женщин шевелились бесцветные губы, живущие сами по себе. Глаза застыли, даже не моргали, выражали то ли тоску, то ли безразличие. Скорее всего, потаенную радость: эта беда не у них. Руки смиренно лежали на коленях или теребили носовые платки, готовые вспорхнуть к глазам в любой момент.

Бабушка, мать отца, вздохнула и вдруг надрывно всхлипнула, словно открыла заслонку, дала выход горю.

Женщины оживились, глаза наполнились влагой. Они дружно поднесли платочки к лицам.

Бабушка широко открыла рот, вдохнула, задержала дыхание и не заплакала, тихонько выпускала воздух, как будто сдувалась, – все перестали шмыгать носами, притаились.

Селена посмотрела на мать: прямая, серьезная, она сидела на краешке стула, вглядывалась в лицо мужа. Брови изогнулись, спрашивая: «Ты как? Почему лежишь?» Ждали ответа. Отец не отвечал, губы сжал так крепко, что они казались ломаной линией.

«О чем я думаю? Отец мертв! Мертв из-за меня!»

Селена тоненько завыла.

Женщины радостно подхватили, заголосили вразнобой. Потом по неведомой команде, словно надорвавшись, замолчали – Селена проглотила вой.

На часах – десять вечера. Пожилая соседка зашла, наклонилась к уху матери, что-то прошептала.

– Пойдемте, перекусим, – Мать встала, чуть не сказала: «дорогие гости», оборвала себя, но неуместная фраза неловкой птицей почему-то вылетела и зависла.

Женщины вскочили, засуетились, как провожающие на вокзале, быстро покинули комнату. Загалдели, заговорили сразу обо всем. Прошли на кухню.

«Неужели они сейчас будут пить чай? Есть булочки?» – Селена почувствовала приступ тошноты: пахло чем-то химическим, неживым: лекарством со вкусом смерти.

У гроба остался только один человек – бабушка.

– Иди к остальным. Хочу быть с сыном наедине, – чужим голосом приказала она.

– Хорошо, – ответила Селена и содрогнулась: «Хорошо?! Хорошо уже не будет. И она гонит меня, как мать. Никто никогда не простит меня».

Бабушка потянулась к гробу, накрыла руки сына своей рукой. Наклонилась и стала что-то горячо шептать, кивая, в чем-то соглашаясь. Поправила ему галстук, прическу, тщательно уложенную, волосок к волоску, и покрытую лаком.

Селена долго пятилась, глотая слезы. Болезненная обида разливалась в груди, подогревалась горем: «Все меня презирают! Гонят! Я всегда буду виноватой! Всегда!»

Наружная дверь была распахнута. Она выскочила на лестничную площадку, наткнулась на крышку от гроба – вскрикнула и вернулась.

Зашла в свою комнату. Тростин, старый друг отца, обнимал мать, целовал в висок. Они не отпрянули. Только замерли.

– Заходи. – Тростин бережно уложил мать на диван. – Ей плохо. Полежит немного. А ты посиди.

Он укрыл мать пледом и вышел. На лице – ни тени смущения.

«Что это было? Почему она не оттолкнула его?» – Селена задала вопрос себе, недоумение быстро пропало.

Мать лежала на спине. Нос заострился. Под закрытыми глазами – темные круги.

– Мам?

Не ответила – спит или притворяется? Селена легла рядом, обняла мать. Хотелось тоже уснуть. Потом проснуться – а все растаяло! Как страшный сон. И папа живой…

Но заснуть не смогла. Мать перевернулась набок, скинув руки дочери.

– Мама, мама… – зашептала Селена. – Мне холодно и страшно…

«Скоро полночь. Жуткое время. Почему? Никогда об этом не думала. Граница сегодня-завтра? Как мы теперь? Без отца? В квартире, где он ночевал последний раз? Только не он, а его тело? Тело не человек. «Что?» – труп. Неодушевленное. Души нет. Она улетела. А почему слово «мертвец» – «кто?». Он ведь не живой…».

Нагромождение мыслей, глупых и неуместных, придавило Селену. Какое отношение эти слова имели к отцу, всегда веселому, доброму, спокойному?

Без пяти минут двенадцать мать проснулась и сразу села, уставилась в окно, перевела взгляд на часы, испугалась, вскочила, кинулась в гостиную.

«Боится, что без нее вынесут?» – предположила Селена.

Ночь перешла в следующий день.

Отец шагнул в бесконечную темноту: откроет глаза, а там… ничего нет!

Селена села в кресло, поджала ноги, уснула.

Кто-то укутал ее мягкой бабушкиной шалью, руки у него пахли табаком.

Тепло и уютно. Качает на зефирных облаках… Отец улыбается. Запускает змея, он бьется о струи воздуха, прорывается ввысь… Отец закидывает голову, азартно хохочет, дергая веревку.

– Селена! Вставай! Скоро выезжаем, – он трясет ее за плечо.

– Куда, папа? – она потянулась, улыбнулась и откинулась к стенке: прямо на нее смотрели неподвижные серые глаза. – Дядя Коля?

– На кладбище, – приземлил ее Тростин. – Через тридцать минут.

Селена держалась до момента выноса тела из гостиной. Острая мысль молнией заскочила в мозг: «Все! Я никогда его не увижу!» Она взвыла и кинулась на гроб. Ей еле разжали пальцы. Держали, пока отец не покинул квартиру. Дали успокоительное. Подтолкнули к выходу.

– Иди, дочка, вниз. Автобус подошел. – Соседка выпроводила Селену. – А я пол помою.

Она поправила темную ткань на зеркале. Зашептала:

– После покойника обязательно помыть нужно. Чтобы не вернулся…

– Он и так не вернется! – шепотом прокричала Селена и побежала вниз.

***

Как хоронили отца, помнила смутно, картинками.

Много людей. Кто они такие? В форме – ясно: с работы. Привычные лица – соседи, подруги матери. Незнакомые представительные мужчины и женщины.

– Администрация города… – шушукались старушки, тыкая указательными пальцами вверх.

Ее одноклассники. Лица встревоженные. Каждый с двумя гвоздиками. Мальчишки держат их вниз головой, чтобы не заметили надломленные бутоны.

Подошла классная руководительница, всегда сухая и холодная, обняла Селену. Держала за руку. Говорила правильные слова, которые скользили мимо, не зацепившись, улетали вдаль. Вместе смотрела им вслед: «Надо держаться. Впереди экзамены. Ты сильная. Он должен тобой гордиться».

Прощание.

Все обращались к отцу. Говорили долго и настойчиво, словно внушали что-то.

– Он не слышит! – молча кричала Селена.

Тростин держал за талию мать. Она покачивалась. Тонкая, в черном платье, с черной повязкой на голове. Кожа на лице прозрачная. Ни слезинки.

Бабушка с глазами, потерявшими цвет, повисла на руках двух одинаковых женщин, усталых и тусклых.

Лоб отца холодный. Целовать страшно до замирания сердца.

Селена, как и все до нее, сжала его руки, сложенные на груди и почему-то связанные белой лентой.

Молотки звонко застучали по гвоздям, вбивая их в крышку гроба.

Все.

Комки черной земли полетели на бордовый бархат.

Караул трижды выстрелил в небо. Голубое-голубое. Прозрачное.

Над кладбищем взвилась стая ворон и с громким криком скрылась в лесу.

На черно-рыжем холмике – пятна красных, розовых и белых гвоздик.

Селена уткнулась в них: пахнут просто травой.

Ее подняли с колен крепкие руки.

– Па-па-а!