Читать книгу Век прожить – не поле перейти - - Страница 15

Татьяна пробудилась от звонкого петушиного крика. Вздохнув, приоткрыла глаза. Рядом неподвижно лежал Степан – словно бездыханный, будто душа покинула тело.

– Степан… – тихо позвала она.

Муж не шелохнулся. Тревога сжала сердце.

– Не заболел ли?.. – Она легонько потрясла его за плечо. – Ай, Степан, вставай же…

Он резко очнулся, вынырнув из мрака тяжёлого сна. Взгляд был растерянным.

– Что случилось?

Увидев, что муж в порядке, Татьяна чуть успокоилась. Хотела сказать, что пора пахать, но воспоминания о вчерашних невзгодах заставили прикусить язык. Выходя из-под полога, тихо промолвила:

– Ничего, Степан, просто надо вставать.

Степан вскочил с постели стремительно, будто пытаясь убежать от гнетущих мыслей.

– Какой сегодня день?

– Должно быть, вторник.

– Верно. Аталкассинский базар – в среду. Поедем продавать корову. В следующий понедельник поеду за лошадью.

– А что сегодня будем делать?

– Картошку посадим.

– На чьей лошади?

Молчание повисло между ними, тяжёлое, как свинцовая туча. Наконец Степан, не решаясь взглянуть жене в глаза, произнёс:

– Соху сам потяну.

– Ох, господи… Всю деревню насмешим…

– Что смешного?

– Степан, никто никогда не видел, чтобы человек соху тянул.

– Если не видели, пусть сегодня увидят. Мне за это нисколько не стыдно.

– В понедельник коня купим, тогда и посадим картошку.

– Нельзя ждать, Татьяна. Опоздаем. Если сажать слишком поздно, картофель не уродится. Начать надо сегодня же.

Татьяна замолчала. Слова застряли в горле.

Степан обулся и вышел во двор. Сердце сжалось, когда он увидел пустую телегу с сохой. Ноги подкосились – он опустился на дрова, словно сбитый порывом ветра.

Из сарая выпорхнула ласточка. Расправив крылья, она легко облетела дом и присела на ветку орешника, тенью накрывавшую крышу. Птица заливалась звонкой песней, пытаясь развеять печаль хозяина, но он не слышал её – душа была глуха к красоте утра.

Татьяна вышла во двор, держа в руках горшок с молоком. Увидев мужа, сидящего с поникшей головой, она почувствовала, как сердце обливается горечью. Не найдя слов утешения, опустила взгляд и направилась к коровнику.

– Красунь! Красунь!

Но корова не откликнулась. Татьяна попыталась войти, но дверь не поддавалась – животное навалилось на неё изнутри. С трудом протиснувшись в сарай, женщина споткнулась о безжизненное тело коровы.

– Да что ты лежишь?!

– Красунь, что с тобой? Чего не встаёшь?

Она ощупала корову – шкура была холодной. Сердце замерло, предчувствуя беду. Наклонившись, Татьяна увидела её: лежит на боку, ноги широко расставлены. Рядом, неподвижный, лежал телёнок.

Крик отчаяния вырвался из груди. Татьяна рухнула на корову, заливаясь слезами.

Степан, услышав вопль жены, бросился к коровнику.

– Что? Что случилось?

– Господи-и-и, Степан… – рыдала Татьяна, – Красуня и телёнок погибли…

Он влетел в сарай, на ощупь нашёл корову, присел рядом.

– Красунь!.. Красунь!..

В это время к дому подошёл Максим – он собирался помочь Степану с посадкой картошки. Постучал в окно:

– Кум…

Тишина.

– Степан, кум! Где ты?

Степан, услышав голос друга, поспешно вышел из коровника.

– Вот что, кум, – начал Максим, – мы с женой обсудили и решили: если хочешь, сегодня же посадим картошку. Сейчас лошадь запрягу и приведу. И дети помогут. А завтра у нас посадим.

– Сегодня ничего не получится, кум. Потерял я последнюю надежду…

– А что случилось? О чём ты говоришь?

– Ещё большая беда нависла над моей головой. Ночью умерли корова и телёнок.

– Не говори?!

– Хоть говори, хоть не говори… Это уже произошло. Я сам растерялся. Голова кругом…

Максим, потрясённый горем друга, прошёл в коровник. Протиснулся в узкий проём и увидел безжизненное тело коровы на земляном полу.

– Ах, кум… Что мы увидели, что мы увидели… – причитала Татьяна.

– Совсем ничего не понимаю! – Максим ударил себя по бедру. – От чего они умерли?

– За свой грех страдаем… – прошептала Татьяна.

Слова жены не удовлетворили Максима. Он внимательно оглядел помещение. Солома под коровой и телёнком была местами взрыхлена, на полу виднелись ямки.

– Эти животные мучились перед смертью. Видишь, как они бились. По-моему, им что-то дали, – сказал он.

– Ах, боже мой… Кого мы так рассердили? Кто это мог сделать? – всхлипнула Татьяна.

– Трудно сказать, кума. Злодей за руку не пойман. Но то, что они убиты, – факт.

Внезапно память Степана вспыхнула картинами Пакашевой рощи. В ушах вновь зазвучали слова пойманного разбойника – те самые, что касались Филиппа.

– Его рук дело, его, а не кого-то другого! – вырвалось у него, словно крик из глубины души.

Мысли, острые, как раскалённые копья, вонзались в сознание, раздирая его на части.

– Эх, я же ни с кем не хотел быть жестоким… – прошептал он, сжимая кулаки. – Я лишь мечтаю, чтобы меня оставили в покое. Коня ему мало? Теперь корову и телёнка погубил? Это уже за гранью терпения…

– О ком ты говоришь? – Татьяна схватила его за рукав, в глазах – тревога, почти страх.

– Эх… Видимо, меня решили стереть с лица земли… – пробормотал Степан, взгляд его ушёл куда-то вдаль, за пределы этого мира.

Он шагнул прочь от коровника, будто ноги сами несли его сквозь бурю мыслей.

– Боже мой, Степан, куда ты идёшь? – голос Татьяны дрогнул, но он уже не слышал.

– Кум, погоди! Не уходи! – Максим попытался схватить его за плечо, но Степан вырвался, словно не ощущая чужой руки.

Словно слепой, он пересек двор и вышел на улицу. Губы шевелились, выговаривая слова, обращённые к невидимым судьям:

– Эх, что вы за люди… Чего вам спокойно не живётся?

По селу ещё не поползли слухи о гибели коровы. Прохожие, встречая Степана, переглядывались с недоумением:

– Что с ним? На себя не похож… Бледен, как полотно.

– Пропажа лошади любого в могилу сведет…

Он шёл к дому Миххи – высокому, богатому, огороженному крепким забором. Подойдя к воротам, потянул за ручку – бесполезно.

Две собаки на цепи взвыли, словно почувствовав беду. Степан не стал ждать. Удар ногой – и доска треснула, полетела во двор.

Лай стал оглушительным, будто вой стаи волков.

Первым на шум выскочил Егор. Он кубарем скатился с крыши сарая, бросился во двор. В дверях сеней возникла Лукерья – волосы распущены, лицо перекошено от страха.

– Кто ломает ворота?! – её голос дрожал, срываясь на визг.

– Ничего не знаю, Лукерья Семёновна… – пролепетал Егор, пятясь назад.

Но удары возобновились – теперь уже чем-то тяжёлым.

– Чего стоишь?! Открывай! – рявкнула Лукерья.

– Сейчас, сейчас! – кинулся к воротам Егор.

Не успел. Мощный удар – и ворота рухнули, словно карточный домик.

Степан вошёл во двор, сжимая в руках девятиаршинную жердь. Взгляд упал на собак – и разум, помутнённый гневом, выдал приговор: «Они тоже виноваты!»

Первый удар – и одна собака беззвучно рухнула. Вторая метнулась в сторону, но он замахнулся снова… Промах. Псина с визгом юркнула под амбар.

Лукерья, бледная как смерть, бросилась в дом. Выглянула в окно, закричала на всю улицу:

– Караул! Убивают!

Степан замер, оглядываясь. Он ждал – ждал, что из дома выскочат слуги, что появится Филипп. Но вокруг – тишина.

Память вновь швырнула его к мёртвой корове и телёнку. Гнев вспыхнул с новой силой.

– Эй, разбойники! Выходите! – его голос гремел, как набат. – Вы хотели меня уничтожить? Вот я! Смотрите! Убивайте! Вилами! Стреляйте!

Тишина. Никто не ответил. Никто не вышел.

– Не хотите?! Не убиваете?! Значит, сам зайду! – взревел он и ударил дубинкой по стене сеней. Дерево треснуло, обрушилось внутрь. Он занёс жердь для нового удара…

На крики Лукерьи сбежались соседи.

– Помогите! Убивают! – надрывалась она, прильнув к окну.

Толпа замерла, потом кто-то усмехнулся. До этого дня никто не слышал в этом доме криков о помощи – только шёпоты да угрозы. Дом Миххи всегда стоял над селом, как тёмная скала, внушая страх.

– Как леший воет…

– Степан, что ли, взбунтовался?

– Кричи, кричи – от крика шея длиннее становится!

Степан вышел на улицу, всё ещё сжимая дубину. Услышал вопли Лукерьи, повернулся к окну:

– Кричишь, ведьма?! – его голос сочился ядом. – Нечего было чужие слёзы проливать!

И он начал крушить всё вокруг. Жердь била по земле, вырывая ямы, ударяла в стену – стёкла звенели, осыпались осколками.

Бросив бревно, он обернулся к толпе:

– Что смотрите?! Почему не связываете?! Где ваш хозяин?!

Но никто не двинулся с места. Люди переглянулись, начали расходиться, перешёптываясь:

– Вот это зрелище… Показал Миххе, где раки зимуют.

– А Михха-то, оказывается, не всесилен.

– С ним лучше не связываться – злопамятный.

– Да… Показал он им…

В этот момент к дому подбежал запыхавшийся Максим. Оглядел разруху – разбитые окна, яму у дома, сломанные ворота – и замер.

– Кум… Что же ты наделал? – прошептал он. – Против богатых не выстоим. Только себе беды наживёшь.

– Если ещё тронут – всё до основания разнесу! – Степан всё ещё дышал гневом, глаза горели. – Слышите?! Ещё раз – и не останется камня на камне!

– Пойдём, кум. Плевать на них, – Максим потянул его за рукав.

– Жаль, Филиппа не встретил… И Михху… – пробормотал Степан, словно в забытьи, позволяя увести себя прочь.

Очнувшись от тяжёлых дум, Степан заметил у ворот своего двора лошадь кума. Взгляд невольно задержался на спокойном животном, и в груди шевельнулась горькая усмешка.

– Зачем у тебя лошадь простаивает зря? Почему ничего не делаешь? – спросил он, будто не видя очевидного.

– Конь тебе нужен, – просто ответил Максим.

– Зачем?

– Да… – кум на миг замялся, подбирая слова. – Коров сегодня же увозить надо.

– Не надо, кум.

– Чего не надо? Дома же их нельзя оставлять…

– Так и есть… Из-за этого ещё людей беспокоить. Как-нибудь… сам заберу…

– Ну что за бред, кум, есть же лошадь!

– То, что есть у тебя, не значит того, что это есть у меня, кум.

– Не надо между нами так считать.

Они вошли во двор. Татьяна, увидев мужа, всплеснула руками:

– Ах, боже мой, Степан! Зачем ты туда ходил? Что там не видел? – В её голосе звучала не укоризна, а глубокая, безысходная печаль. – Тут уж только в гроб лечь…

Степан отвернулся. Жена, хоть и жаждала услышать подробности, махнула рукой – говорить сейчас было бессмысленно.

Максим, сердцем чувствуя всю глубину беды кума, понимал: слова тут бессильны. Молча он направился к телеге.

Настроение человека порой сродни погоде. Ураган, неистовый и беспощадный, ломает, крушит, уничтожает всё на своём пути. Но когда иссякает его ярость, он смиряется, затихает, словно испытывая вину перед миром за причинённый урон.

Так случилось и со Степаном. Утомлённый бурей чувств, он присел на дрова, наблюдая, как Максим запрягает телегу. Когда разум прояснился, до него окончательно дошла вся безвыходность положения.

«Господи, помилуй, – мысленно произнёс он с горечью. – Не зря говорят: беда одна не приходит. Жизнь пошла наперекосяк. Разорение… Ещё вчера была лошадь. Теперь нет лошади. Ещё вчера была корова – сегодня ни коровы, ни телёнка. За двое суток – нищета. Всё, о чём мечтал, пропало…»

Он поднял голову, пытаясь стряхнуть тяжкие мысли, и увидел жену. Татьяна стояла, сгорбившись, измученная, потерянная. Сердце сжалось от жалости, но слов утешения так и не нашлось.

– Что стоишь с горшком молока, иди посиди… – пробормотал он.

– За свой грех мы видим эту нужду… – тихо проговорила Татьяна. – Как всё не можем жить… Праздник – для нас не праздник. В церковь не ходим…

Она побрела в сени, еле переставляя ноги.

Упреки жены обожгли Степана. В груди вспыхнул новый приступ гнева.

– Михха свято живёт?! – резко выпрямился он. – Кого только он не грабил, кто только слёз не проливал по его милости! Его же не касается ни одна беда. Судьба, счастье не зависят от благочестия и праведности!

Почему мир так несправедлив? Почему одному – всё, другому – ничего? В голове стучала единственная мысль: «Если сдашься – будет ещё хуже. Ненавистный враг только обрадуется. Надо жить дальше. С потерей лошади и коровы жизнь не кончается. Была бы голова цела – остальное приложится. Выберемся».

Максим продолжал запрягать телегу.

– Кум! Коня во двор можно завести?

– Заводи! – откликнулся Степан. – Отвори дверь во двор.

Татьяна тоже вышла из сеней. Когда корову и телёнка погрузили в телегу, Степан взял железную лопату, прислонённую в углу сарая.

– Поехали, кум!

А Татьяна опустилась на ступеньки сеней и горько заплакала.