Читать книгу Шёлковые оковы. Наследник Манфреди - - Страница 11

Свет ударил в глаза после долгой, липкой темноты под повязкой. Айлин зажмурилась, слеза просочилась сквозь ресницы. Она медленно открыла их, моргая, пытаясь привыкнуть.

Она находилась в комнате. Но какой! Это был не подвал и не каюта. Просторное помещение в современном стиле, с панорамным окном во всю стену, за которым клубился ночной туман, скрывая пейзаж. Пол – полированный бетон. Мебель – минималистичная, дорогая. На стене висела абстрактная картина в холодных тонах. Воздух был чистым, стерильным, с лёгким запахом озона, как в больнице или лаборатории. И тихо. Слишком тихо. Даже шума двигателя не было слышно.

Перед ней стоял мужчина.

Он не был похож на головорезов, которые её хватали. На нём был идеально сидящий тёмно-серый кашемировый кардиган поверх белой рубашки без галстука. Брюки – простого кроя, но из тонкой шерсти. Очки в тонкой металлической оправе. Он выглядел как профессор философии или успешный архитектор. Ему на вид было лет сорок пять, лицо – интеллигентное, со спокойными, внимательными глазами. Он не улыбался.

– Добро пожаловать, Айлин Манфреди, – сказал он. Его голос был таким же, как и его внешность: ровным, образованным, лишённым явного акцента. В нём не было угрозы. Была холодная констатация факта.

Имя, произнесённое им, ударило её, как пощёчина. Манфреди. Она не носила эту фамилию. Она отринула её. Она была Айлин Яман. Или Лейла-безродная. Но не Манфреди. Никогда.

Она попыталась пошевелиться и поняла, что до сих пор сидит на стуле, а её запястья пристёгнуты к его металлическим подлокотникам мягкими, но прочными кожаными ремнями. Не наручники. Нечто более… медицинское.

– Зачем я здесь? – её собственный голос прозвучал хрипло, чужим. От страха и нехватки воды.

Мужчина, представившийся Джозефом Каскилем, сделал несколько неторопливых шагов к окну, глядя в пелену тумана.

– Прямой вопрос. Ценю это, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы – редкий артефакт. Считалось утерянным. Предмет большой силы. И, как выяснилось, не только метафорической.

Он повернулся к ней, и его взгляд скользнул вниз, к её животу, скрытому под простой, грязной кофтой. Взгляд был аналитическим, оценивающим. Как коллекционер смотрит на неожиданно найденный шедевр.

Айлин почувствовала, как её живот, и без того скованный страхом, сжался в тугой, болезненный узел. Инстинктивно она попыталась сгорбиться, закрыться, но ремни не давали.

– Я… я не понимаю, – прошептала она, но понимала. Понимала слишком хорошо.

Каскиль подошёл ближе. Он не вторгался в её личное пространство, сохраняя дистанцию. Но его присутствие было подавляющим.

– Винченцо Манфреди, ваш… муж, – он произнёс это слово с лёгкой, почти неощутимой иронией, – уничтожил мою организацию в Европе. Вернее, ту её часть, что возглавлял мой неуравновешенный предшественник, Мамбо.

– Я… я не имела к этому отношения, – выдохнула она.

– О, имели, – возразил Каскиль мягко. – Вы были сердцем его кратковременной человечности. Его ахиллесовой пятой. И, как выяснилось, остаётесь ею. Даже будучи призраком.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в её сознание, как яду.

– Манфреди думает, что он выиграл. Что он – Король Пепла, восседающий на троне из костей своего отца. Он ошибается. Трон шаток. А под пеплом часто тлеют угли. Вы – один из таких углей, синьора. Самый ценный.

– Чего вы хотите? – её голос сорвался на шёпот. – Денег? Он не заплатит за меня. Он считает меня мёртвой.

Каскиль медленно покачал головой, словно жалея о её наивности.

– Деньги? Нет. Деньги – это инструмент, а не цель. Я хочу того, что он отнял. Власть. Уважение. Будущее моей семьи. Я хочу, чтобы он спустился с этого трона. Добровольно. Или… – он пожал плечами, – будет сброшен. И для этого мне нужно оружие, которое ударит не по его империи, а по его душе. Если, конечно, она у него ещё осталась.

Он наклонился чуть ближе, и в его глазах Айлин впервые увидела не расчёт, а холодное, безжалостное любопытство.

– Вы и есть это оружие. Вы и то, что вы носите в себе. Живое доказательство его поражения. Его наследник, зачатый в страсти и оставленный в пепле.

– Нет, – вырвалось у неё. – Это не его…

– Не лгите, – перебил он спокойно. – Мы провели анализ. Ваше пребывание в клинике. Сроки совпадают в точности с тем временем, когда вы ещё находились в его… владении. Ребёнок – Манфреди. По крови. По судьбе. И по своей роли в нашей игре.

Айлин почувствовала, как мир плывёт. Её тайна, её последнее, самое сокровенное, было вскрыто и выставлено на холодный свет этой стерильной комнаты, как анатомический препарат.

– Он не поверит вам, – сказала она, цепляясь за последнюю соломинку. – Он увидит подделку. Ловушку.

Каскиль выпрямился, и на его губах появилась тень улыбки.

– Он уже получил наш… намёк. Один из ваших жемчугов. С координатами вашего убогого убежища в Стамбуле. Мы предполагали его реакцию. Он, конечно, воспринял это как угрозу своему будущему наследнику, тому, которого ему навязывают семьи. Он в ярости. Он будет искать меня, чтобы раздавить. Он будет смотреть в другую сторону, пока настоящее сокровище находится здесь.

Он подошёл к столу, взял планшет, провёл по экрану.

– Его ошибка в том, что он верит в свою рациональность. Он отбросил сережку как подделку. Как провокацию. Он не может допустить мысли, что выжили вы. Потому что если вы живы… то вся его реальность, вся его мука, всё его правление построены на лжи. И он этого не переживёт.

Айлин слушала, и ледяной ужас сменялся странным, горьким пониманием. Винс… её Винс, с его стальным контролем и саморазрушительной гордыней… он действительно мог так поступить. Выкинуть улику. Уничтожить её. Потому что правда была страшнее любой ловушки.

– И что вы сделаете? – спросила она, и в её голосе появилась хрупкая, но звенящая нота. – Заставите меня звонить ему? Рыдать в микрофон? Угрожать ребёнком? Он не сломается. Он станет только жёстче.

Каскиль повернулся к ней, и теперь в его взгляде появилось что-то похожее на уважение.

– Нет. Рыдания – для слабых. Я изучал вас, Айлин. Вы не сломались, когда он вас похитил. Вы не сломались, когда вас выбросили на улицы Стамбула. Вы выжили. Вы носите его ребёнка и ненавидите его всем сердцем. Это… идеальная комбинация.

Он подошёл вплотную. Ровно настолько, чтобы она почувствовала исходящий от него холод.

– Вы будете не козырем в переговорах. Вы будете доказательством. Живым, дышащим доказательством его провала. Вы появитесь в нужный момент, когда его империя будет клониться под натиском. И одно ваше присутствие, один вид вас – беременной, живой, смотрящей на него с ненавистью – разрушит миф о Короле Пепла. Его люди усомнятся. Его союзники отвернутся. Он сам… он сломается. Потому что он будет знать, что всё, что он делал после той ночи – вся его жестокость, всё его одиночество – было основано на лжи. И тогда трон падёт.

Айлин смотрела на него широко открытыми глазами. В голове звучал ледяной, безжалостный смысл его слов. Он был прав. Винс, каким она его знала, не выдержал бы такого удара. Это была бы не физическая смерть. Это было бы нечто худшее: крах всей его личности.

И её роль в этом… быть орудием разрушения человека, которого она когда-то любила и теперь ненавидела. Использовать своего не рождённого ребёнка как часть спектакля.

– Я не буду этого делать, – сказала она тихо, но твёрдо. – Я не буду вашим оружием.

Каскиль вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.

– У вас нет выбора, синьора. Вы здесь. Вы под охраной. И вы… – он снова взглянул на её живот, – заинтересованы в благополучии вашего ребёнка. Я могу обеспечить лучших врачей, уход, безопасность. Или… – он развёл руками. – Вы можете вернуться в ту каморку. Ждать родов в темноте и холоде. А потом… кто знает, что случится с младенцем, если его мать будет не в состоянии о нём заботиться? Наши люди не известны своей сентиментальностью.

Угроза висела в воздухе, не озвученная, но оттого ещё более чудовищная. Айлин почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Он играл на самом святом. На её единственной причине жить.

Она закрыла глаза. Перед ней стояли два кошмара: быть орудием мести против Винса, используя своего ребёнка, или рискнуть жизнью и благополучием этого ребёнка в попытке сопротивляться.

– Дайте мне… время, – выдохнула она, понимая, что это единственная отсрочка, которую она может выпросить.

– Конечно, – легко согласился Каскиль, как будто и ожидал этого. – У вас есть время. До следующего хода Манфреди. А пока… – он кивнул кому-то за её спиной.

В дверь вошли две женщины в белых медицинских халатах. У них были спокойные, профессиональные лица.

– Эти люди осмотрят вас, обеспечат всем необходимым. Вы – ценный актив. Мы позаботимся о вас.

Ремни на запястьях расстегнулись. Кровь хлынула в пальцы, вызывая мучительное покалывание. Айлин потерла онемевшие кисти, не в силах подняться. Женщины мягко, но настойчиво помогли ей встать и повели к другой двери.

На пороге она обернулась. Каскиль снова стоял у окна, глядя в туман, спиной к ней.

– Почему вы так уверены, что это сработает? – спросила она, и её голос дрогнул. – Почему вы думаете, что вид меня… сломает его?

Он не обернулся.

– Потому что, Айлин Манфреди, я изучаю людей. А Винченцо Манфреди, при всей его жестокости, не монстр. Он – трагедия. А в каждой трагедии есть момент, когда герой видит истину. И истина эта его губит. Вы – его истина. Самая горькая из всех возможных.

Дверь закрылась за ней. Её повели по белоснежному, тихому коридору. Это была не тюрьма. Это была красивая, стерильная клетка. Гораздо страшнее подвала.

Айлин шла, почти не чувствуя ног. В ушах гудели его слова: «Вы – мое оружие к трону Короля Пепла».

Она была оружием. В чьих-то руках. Против Винса.

И её ребёнок был частью этого оружия.

Глухая, всепоглощающая ярость – к Винсу, к Каскилю, к судьбе – поднялась в ней, горячая и безмолвная. Но вместе с ней родилось и что-то другое. Холодный, острый, как лезвие, расчёт.

Если она оружие, подумала она, глядя на безупречные стены своего нового заточения, то у оружия бывает обратный удар. И оно может выстрелить в самого того, кто навёл его на цель.

Нужно только дождаться своего часа. И найти, куда направить ствол.

Дверь в её комнату была бесшумной, массивной, но не запертой. В этом была особая жестокость – иллюзия свободы в пределах золотой клетки. Комната напоминала номер в дорогом бутик-отеле: огромная кровать с бельём из египетского хлопка, мягкий ковёр, встроенная современная техника, дверь в просторную ванную с мраморной отделкой. На низком столе у окна (которое, как она быстро обнаружила, не открывалось и было из бронированного стекла) стоял термос с травяным чаем, тарелка со свежими фруктами и орехами. Забота, доведённая до абсурда.

Осмотр у «гостевых врачей» был тщательным, почти унизительным в своей клинической вежливости. Они сделали УЗИ, подтвердили срок, взяли анализы, всё комментировали мягкими, успокаивающими голосами. «Всё хорошо, синьора. Сердцебиение сильное. Вы в полной безопасности». Безопасности. Слово вызывало тошноту.

После ухода медиков Айлин осталась одна. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, и тряслась. Не от холода – в комнате был идеальный климат-контроль. От внутренней бури. Ярость, страх и это новое, леденящее осознание своей роли – пушечного мяса в войне титанов.

Дверь открылась без стука.

Вошел Джозеф Каскиль. Он нес в руках тонкий ноутбук, а в другой – небольшую шкатулку из темного дерева.

– Надеюсь, условия вас устраивают, – сказал он, ставя ноутбук на стол. Его тон был светским, как будто он спрашивал о впечатлении от номера в отеле. – Если что-то требуется – питание, литература, фильмы – пожалуйста, сообщите персоналу. Ваше благополучие сейчас в приоритете.

– Мое благополучие? – она не смогла сдержать горькой усмешки. – Или благополучие вашего «актива»?

– Разве это не одно и то же? – Он сел в кресло напротив, откинувшись спинке. Его поза была раскованной, но глаза оставались внимательными, как у ученого, наблюдающего за интересным экспериментом. – Я не монстр, Айлин. Я – бизнесмен. И стратег. Уничтожать ценные активы – глупость. Я предпочитаю их… использовать с максимальной эффективностью.

Он открыл шкатулку. Внутри, на черном бархате, лежала вторая жемчужная серьга. Парная той, что он отправил Винченцо.

– Я думаю, это принадлежит вам, – сказал он, протягивая шкатулку. – В суматохе в лавке одна потерялась. Другую… вы, кажется, приберегли.

Айлин не потянулась за шкатулкой. Она смотрела на жемчуг, и в горле встал ком. Эти серьги были последней ниточкой, связывавшей ее с жизнью до Винса. С легкомысленной, любимой отцом девушкой, которая и представить не могла, во что превратится ее будущее.

– Зачем? – спросила она тускло. – Зачем эта… пантомима?

– Чтобы напомнить вам, кто вы есть. И кто вы были, – ответил Каскиль, оставляя шкатулку открытой на столе между ними. – Вы – не Лейла, уборщица из Балата. Вы – Айлин Яман. А теперь и Айлин Манфреди, хотите вы того или нет. Игнорировать факты – путь в никуда.

Он повернул к ней ноутбук. На экране была черно-белая запись камеры наблюдения низкого качества. Дата в углу – та самая роковая ночь. Вид на служебный вход виллы Манфреди в Калабрии. На записи мелькали фигуры: люди Ренато, суетящиеся, неестественно организованные. И – Айлин замерла – человек, очень похожий на того самого доктора, который был всегда рядом с Ренато, сговаривается с кем-то у машины, похожей на машину скорой помощи, но без опознавательных знаков.

– Вашу смерть подстроил Ренато, – голос Каскиля звучал ровно, без эмоций, просто констатируя погоду. – Он видел в вас угрозу своему влиянию на Винченцо. Или, возможно, инструмент для будущего маневра. Он подготовил двойника, договорился о «скорой», обеспечил быстрый вывоз тела – то есть, вас, живой, но, полагаю, под сильными седативными. Авария была прикрытием. Грязным, но эффективным.

Айлин смотрела на экран, и каждая клеточка ее тела онемела. Она знала, что это правда. Чувствовала это костями все эти месяцы. Но видеть доказательства… это было иное. Горькое освобождение и новая, более страшная ловушка.

– Винс… – ее голос сорвался. – Он знал?

Каскиль медленно, почти театрально, закрыл крышку ноутбука.

– Вот в чем вопрос, не так ли? – сказал он мягко. – Судя по тому, как яростно он выжег все следы Ренато и его людей после вашей «смерти»… часть его могла что-то подозревать. Но подозревать и знать – разные вещи. Признать, что его собственная жена была похищена у него из-под носа его же советником… это удар по его всесилию. По его контролю. Такого удара его эго могло и не пережить. Гораздо легче было поверить в трагедию. Оплакать. И превратить свою боль в топливо для жестокости.

Он смотрел на нее, изучая каждую черту ее лица, каждую дрожь в пальцах.

– Он ваш враг, Айлин, – произнес Каскиль, и в его голосе впервые появились нотки почти что сочувствия, такого же холодного, как все вокруг. – Он украл вас, сломал, бросил в огонь – пусть и не своими руками. Он позволил этому случиться. Он – причина всех ваших страданий. Он – тюремщик вашей прошлой жизни.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в самую душу.

– Но, – продолжил он тише, – он же и отец вашего ребенка. Часть его живет внутри вас. Кровь, гены, судьба. Вы носите под сердцем и свою погибшую любовь, и свою погибшую ненависть. И будущего наследника человека, который уничтожил ваш мир.

Каскиль наклонился вперед, его локти уперлись в колени.

– Так кого вы выберете, Айлин Манфреди? Врага? Или отца своего ребенка? Месть за себя? Или… шанс для него? Потому что, когда придет время, и он увидит вас, этот выбор будет определять все. Вы можете добить его. Или… – он чуть заметно пожал плечами, – дать ему искупление. Пусть и ценой его трона. Игра идет не только за власть. Она идет за вашу душу. И за душу того, кто еще даже не родился.

Он встал, оставив ее одну с открытой шкатулкой, где жемчуг тускло поблескивал в искусственном свете, и с вопросами, которые резали ее изнутри острее любого ножа.

– Подумайте, – сказал он на прощание у двери. – У вас есть время. Но помните: нейтралитета в этой войне не будет. Вы уже на поле боя. Осталось только решить, в кого вы будете стрелять.

Дверь закрылась. Айлин осталась в тишине роскошной тюрьмы. Она смотрела то на шкатулку, то на место, где стоял ноутбук с доказательством предательства.

«Он ваш враг. Но он же и отец вашего ребенка».

Сомнение, ядовитое и тяжелое, как свинец, заполнило все ее существо. Ненависть к Винсу была ее броней, ее опорой все эти месяцы. А теперь Каскиль мастерски вгонял клин в эту броню. Он не требовал от нее любви. Он предлагал ей более изощренную муку – моральный выбор.

Она положила руку на живот, где спала жизнь, наполовину от него.

Кого выбрать? Себя? Ребенка? Месть? Или… что-то еще, чего она даже назвать не могла?

Джозеф Каскиль был гроссмейстером. И он только что сделал ход, против которого у нее не было немедленного ответа. Он посеял семя. И теперь ему оставалось только ждать, пока оно прорастет ядовитым цветком сомнения в самом сердце его идеального оружия.