Читать книгу Шёлковые оковы. Наследник Манфреди - - Страница 14

Белая комната стала ее вселенной. Тишина в ней была настолько густой, что она слышала, как циркулирует кровь в ушах, как тикают её собственные биологические часы. Страх переплавился в нечто иное – в холодную, яростную концентрацию. Айлин не была сломлена. Она была приведена в состояние боевой готовности.

Джозеф Каскиль приходил каждый день, как аккуратный психоаналитик, пришедший разобрать душу пациента. Он приносил ей книги, говорил о музыке, искусстве, политике. Он создавал иллюзию салона, где они – два интеллектуала, запертые в абстрактной дискуссии. Но каждая его фраза была скальпелем, направленным в швы ее защитной брони.

– Вы восхищаетесь, – сказал он однажды, наблюдая, как она методично разбирает и собирает ручку дорогого письменного прибора, оставленного на столе. – Вас сломали бы, если бы вы были слабее. Но вы… гнётесь, не ломаясь. Как определённый сорт стали. Винченцо, надо отдать ему должное, умел выбирать… материалы.

– Я не его материал, – отрезала она, не поднимая глаз. Её пальцы, всё ещё тонкие, но с новым упрямством в движениях, чётко вставляли пружину на место. – Я была его пленницей. Теперь я – ваша.

– Разве? – Он сделал паузу. – Пленник обычно мечтает о побеге. Вы же, кажется, готовитесь к войне. Внутри себя.

Она наконец посмотрела на него. В её глазах не было страха. Было то самое спокойное, хищное внимание, которое она переняла от самого Винса.

– Война предполагает двух сторон. У меня есть только одна – моя жизнь и жизнь моего ребёнка. Вы – препятствие. Я изучаю препятствие.

Каскиль рассмеялся – тихий, искренний звук. Он снял очки, протёр их платком.

– Вы понимаете, почему вы так бесценны? Вы думаете, как он. У вас тот же огонь в глубине. Тот же холодный расчёт на поверхности. Жаль, что вы женщина в его мире. В ином раскладе вы были бы грозным союзником. Или конкурентом.

Он играл, конечно. Подбрасывал идеи о её силе, о её потенциале, о несправедливости мира, который отвёл ей роль жертвы. Он сеял семена самостоятельной ярости, не зависящей от ненависти к Винсу. Но Айлин видела эти семена. И отказывалась их поливать. Её сила была не в независимости, а в чётком понимании своей роли: она была сосудом. И сосуд этот был настолько хрупок и ценен, что сам по себе становился оружием.

Она использовала свою беременность с ледяной расчётливостью. Когда одна из медсестр, менее вежливая, попыталась настоять на инъекции успокоительного «для её же блага», Айлин не сопротивлялась. Она просто посмотрела на женщину и сказала тихо, но так, чтобы слышал дежурящий у двери охранник:

– Если со мной или с ребёнком что-то случится из-за этого, господин Каскиль спросит с вас. Не с меня.

Медсестра заколебалась. Игла так и не коснулась её кожи.

Она ела всё, что приносили, заставляла себя гулять по комнате, делала лёгкие упражнения, которым научилась из книг. Она заботилась о крепости, потому что крепость была её единственной цитаделью. Любой вред её телу был потерей козыря для Каскиля. И она напоминала ему об этом без слов – своим спокойствием, своей нарочитой, почти демонстративной заботой о себе.

Между ними установилось странное, напряжённое интеллектуальное перетягивание каната. Он – мастер манипуляции, она – неожиданно стойкий, мыслящий оппонент. Он уважал её всё больше. И это уважение было опаснее презрения.

Однажды, принеся ей чай, он сел и сказал, будто продолжая вчерашний разговор об архитектуре барокко:

– Ренато планировал ваше устранение. Он видел в вас не просто угрозу. Он видел… перемену в Винченцо. Мягкость. Ту самую, которую тот так яростно отрицал. Для человека, который строил свою власть на контроле над машиной без эмоций, это было недопустимо. Вы были ошибкой в коде. И ошибки исправляют.

Айлин не дрогнула, но чашка в её руке издала тихий звон.

– Что вы хотите этим сказать?

– Лишь то, что вы угроза для Манфреди. Если бы продолжали оставаться рядом с Винченцо, то бездушная машина рано или поздно дала бы сбой. И тогда родился план. Авария. Исчезновение. Винченцо, сломленный горем, стал бы ещё более управляемым, ещё более безжалостным – идеальным инструментом. А вы… живой тайный актив на чёрный день. Или мёртвое тело, если бы что-то пошло не так. Ренато был прагматиком.

Он говорил так спокойно, будто обсуждал биржевые сводки. Айлин слушала, и каждая деталь складывалась в чудовищную мозаику. Её жизнь, её чувства, её боль – всего лишь ходы на доске в игре старых мужчин. И Винс… Винс был и фигурой, и игроком, слепым к истинной игре за своей спиной.

– Почему вы мне это говорите? – спросила она, её голос был ровен, но внутри всё сжалось.

– Чтобы вы поняли масштаб, – ответил Каскиль. – Вы боретесь не просто с Винченцо Манфреди. Вы боретесь с системой, которая создала его и которая пыталась вас перемолоть. Ваша ненависть к нему… она законна. Но она должна быть направлена точно. Как и ваша… любовь. Если она ещё теплится где-то под пеплом.

Он ушёл, оставив её с этими ядовитыми откровениями. Ночью комната погрузилась в полумрак. Айлин лежала на огромной кровати, положив руки на округлившийся, тёплый живот. Ребёнок шевелился, как бывало в последние ночи – тихими, перекатывающимися движениями, будто успокаивая сам себя.

И вдруг, против её воли, память выбросила на берег сознания не страх, не боль, не гнев.

Вспышка: – Ты моя, Айлин, – прошипел он, и эти слова были не вопросом, а утверждением, заключительным аккордом перед вторжением.

Его член, не встречая сопротивления в её влажном, размягчённом телом лоне, погрузился в неё одним глубоким, резким толчком. Он не стал ждать, не стал приспосабливаться. Он начал трахать её сразу – жёстко, быстро, почти яростно, как будто хотел стереть в порошок не только её тело, но и остатки её воли, оставшиеся после предыдущего унижения. Кровать скрипела под их весом в бешеном ритме.

Она стонала под его натиском, её стоны были уже неконтролируемыми, смесью боли, физиологического отклика и полной капитуляции. Он держал её за бёдра, впиваясь пальцами в кожу, задавая темп.

– Скажи, – прорычал он, наклонившись и прикусив её сосок так, что она вскрикнула. – Скажи, чья ты! Скажи!

Боль от укуса смешалась с нарастающей внутри волной, которую уже было невозможно сдержать. Её разум плыл, захлёстываемый чистой физиологией.

– Я… я твоя, Винс! – вырвалось у неё, задыхаясь, голос сорвался на крик, и в этот миг оргазм накрыл её с новой, сокрушительной силой, выжигая всё внутри.

Тело Айлин вспомнило. Воспоминание было настолько физическим, что она почувствовала жар, разлившийся по коже, напряжение в мышцах, предательскую влажность между ног. Она сглотнула ком стыда и тоски, поднявшийся к горлу.

Она ненавидела его. Она боялась его. Она желала бы никогда его не знать.

Но её плоть, вынашивающая его плоть, помнила. И тоска, которую она ощутила, была не по нему. Она была по той силе, по той абсолютной, разрушительной реальности, которую она чувствовала только с ним. По тому, что даже в плену, в роли вещи, она была для него чем-то большим, чем просто вещь. Она была его штормом. Его демоном. Его… искуплением?

Она резко села на кровати, обхватив себя за плечи, пытаясь подавить дрож