Читать книгу Шёлковые оковы. Наследник Манфреди - - Страница 13

Самолёт приземлился в частном ангаре на окраине Стамбула перед рассветом, когда город был всего лишь скоплением туманных огней и приглушённого рокота. Это была не тайная высадка. Это было вторжение. Чёрный, бронированный внедорожник с тонированными стёклами и два мотоцикла с без эмоциональными людьми в простой тёмной одежде выкатились из-под крыла самолёта и исчезли в предрассветной мгле, не скрывая номеров. Сообщение было ясно: Манфреди здесь. И ему всё равно, кто об этом знает.

Еще в самолете Алессандро по зашифрованным каналам смог раздобыть видеозаписи с камер наблюдений. Введя информацию о внешности Айлин в специальную программу по поиску в хостинге видео файлов, ему удалось вычислить время прилета Айлин в Стамбул, а дальше оставалось только отследить ее маршрут по камерам. Они начали с Балата. Не со складов, не с притонов, а с той самой лавки «Пергамент». Дверь была заколочена, на стекле – паутина трещин от удара. Винс приказал вынести её с петель одним мощным рывком. Внутри царил хаос: разбросанные обломки, запах пыли, разбитого фарфора и старой крови, который не выветрился до сих пор.

Винс стоял посреди разгрома, его чёрное пальто казалось инородным телом в этом убогом пространстве. Он не прикасался ни к чему. Просто смотрел. Его взгляд скользил по осколкам, по сбитому прилавку, по тёмному пятну на полу. Он видел картину, складывающуюся из кусочков: сопротивление, насилие, похищение. Он видел её страх, запертый в этих стенах. Ярость в нём клокотала, тихая и страшная.

Они нашли Леонидоса в крошечной квартирке над соседней пекарней. Старик был жив, но казался ещё более иссохшим и ушедшим в свою слепоту. Когда Алессандро, говоривший на ломаном греческом, объяснил, кто пришёл, Леонидос не испугался. На его лице появилось выражение горького облегчения.

– Она не говорила о тебе, – прошептал он по-гречески, его пустые глаза были обращены куда-то в сторону Винса. – Мы вообще не говорили о ее личной жизни. Она просила не задавать ей вопросов о ее прошлом, что я и делал. Но однажды она все же обмолвилась о тебе. Мы пили чай с финиками в то утро. Она назвала тебя не по имени. «Демон». «Тюремщик». Но также… «Отец моего ребёнка». Она ненавидела тебя. И всё же… когда пришли волки, она не плакала о своём отце, который отверг её. Она плакала о том, что ребёнок узнает страх, ещё не родившись.

Каждое слово падало на Винса, как капля раскалённого свинца. Он не спрашивал, он слушал, стоя у стены, его лицо – непроницаемая маска.

– Кто брал её? – спросил Алессандро от его имени.

– Профессионалы. Не турки. Не арабы. Холодные. Один был… с африканским акцентом. Они спрашивали о клинике. Они знали.

Клиника. Это был следующий след.

Управляющий частной клиникой, куда пришла Айлин, оказался человеком прагматичным. При виде пачки крупных купюр и пистолета, лежащего рядом на столе, его память чудесным образом прояснилась. Он предоставил запись, дату, время. И описание «молодой женщины с глазами старой души», которая платила наличными и сжимала сумку так, будто в ней была бомба.

– Она была одна? – спросил Винс впервые, его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

– Совершенно одна, синьор. И очень напугана.

Это «напугана» заставило Винса сжать кулаки так, что кости побелели. Он представил её: одну, беременную, напуганную, идущую в эту клинику, потому что не к кому больше было обратиться. Потому что он, Винченцо Манфреди, довёл её до этого. Сначала своей страстью, потом – своим предательством. Нет, не предательством. Бездействием. Грехом неведения, который сейчас казался ему страшнее умысла.

С этого момента он перестал быть следователем. Он стал карающей силой.

Из клиники след вёл в район Фатих, к дому, где снимала комнату «Лейла». Хозяйка, полная женщина с жадными глазами, начала было лгать, увидев суровых мужчин, но один взгляд Винса заморозил её на месте. В его глазах не было угрозы. Была обещание. Обещание такой боли, что смерть покажется милосердием.

Она затряслась и выдала всё: как девушка платила вовремя, как почти не выходила, как плакала по ночам. Винс слушал, и каждая деталь выжигала в нём очередной кусок души. Он осмотрел комнату – крошечную, затхлую, с видом на грязную стену. На полу лежала потрёпанная книга на турецком – сборник стихов. Он поднял её. На титульном листе было аккуратное имя: «Айлин». Не «Лейла». Айлин. Она держалась за своё имя, даже в аду.

Он положил книгу во внутренний карман пальто, к сердцу.

След от квартиры вёл в доки. Местные «серые кардиналы», мелкие контрабандисты и начальники портовых складов, считали, что они в безопасности. Они ошибались.

Винс действовал не как мафиози, ведущий переговоры. Он действовал как стихийное бедствие. Он не спрашивал разрешения. Он требовал. Информацию о любых нестандартных отгрузках, о любых частных судах, ушедших без опознавательных знаков в ту ночь, когда исчезла Айлин. Он платил золотом, кровью или страхом – в зависимости от того, что было эффективнее.

Тех, кто ломался или пытался солгать, ждала незамедлительная расправа. Не пытки для информации. Калечащее насилие как урок для остальных. Алессандро, который за долгие годы видел в Винсе и холодную жестокость, и взрывы ярости, был потрясён. Это была не ярость. Это была одержимость. Беспощадная, сфокусированная, лишённая всякой тени человечности. Винс не спал. Он дремал урывками в машине, его глаза горели лихорадочным блеском. Он почти не ел – только чёрный кофе и редкие глотки воды. Его тело жило на одном адреналине и этой всепоглощающей цели.

Однажды вечером, после того как они «допросили» начальника небольшого грузового терминала (человек лишился двух пальцев, прежде чем вспомнил о подозрительном катере), Алессандро рискнул заговорить.

– Винс, тебе нужно отдохнуть. Хотя бы пару часов. Ты…

– Она не спит, – перебил его Винс, глядя в темнеющие воды Босфора из окна их временной штаб-квартиры – бронированной съёмной квартиры с видом на пролив. – Она там, одна, с моим ребёнком в животе, в руках у того, кто ударил её по лицу на моих глазах. Какая у меня может быть усталость, Алессандро?

Он повернулся. Его лицо в свете неоновой вывески снаружи было похоже на лик святого-отступника: истощённое, аскетичное, с горящими глазами фанатика.

– Ты видел её глаза? На записи. Это были не её глаза. Точнее, не те. Я стёр из них огонь. А они… они вернулись. Но это огонь ненависти. Ко мне. И всё же… она предупредила меня. Она могла молчать. Могла позволить Каскилю играть дальше. Но она сказала: «Не верь ему». Она дала мне правду. Единственную крупицу.

В его голосе впервые за все дни прозвучало нечто, кроме ярости. Мука. Глубокая, всепоглощающая мука.

– Я заставил её ненавидеть себя до такой степени, что даже в плену у врага её первой мыслью было не спастись, а… предупредить меня. Какое право я имею на отдых? Какое право я имею на что-либо, кроме как найти её и…

Он не договорил. Не «спасти». Слово было слишком слабым, слишком простым для того вихря чувств, что бушевал в нём.

Алессандро смотрел на него, и последние сомнения растаяли. Это не была вина. Не была собственническая ярость. Это была любовь. Искажённая, изувеченная, обращённая в свою противоположность, но любовь. Та самая, которую Винс отрицал в себе, которую прятал так глубоко, что, казалось, убил. Она не умерла. Она гнила в нём, отравляя всё вокруг, и теперь, получив шанс, вырвалась наружу в этом демоническом, саморазрушительной порыве.

Это было его проклятие. Он полюбил по-настоящему только один раз в жизни. И эта любовь привела её в ад, а его превратила в демона, спускающегося в этот ад, чтобы вытащить её обратно или сгореть там вместе с ней.

– Мы найдём её, – тихо, но твёрдо сказал Алессандро. Это была уже не верность боссу. Это была клятва человеку, который, наконец, стал настоящим. Пусть и сломанным. Пусть и опасным, как разорвавшаяся граната.

– О, мы найдём, – прошептал Винс, снова глядя на воду. Его отражение в стекле было призрачным, почти невещественным. – Потому что я не уйду отсюда без неё. А если Каскиль успеет сделать ей хоть один лишний вред… я отдам Стамбул пламени. Весь. Кирпичик за кирпичиком. И начну с тех, кто смотрел на это сквозь пальцы.

Он говорил не на эмоциях. Он констатировал факт. И Алессандро поверил каждому слову. Король Пепла спустился в ад. И он был готов спалить его дотла, чтобы отыскать свою потерянную королеву и наследника, которого даже не знал, что ждёт. Игра для Винченцо Манфреди закончилась. Началась война на истребление.