Читать книгу Шёлковые оковы. Наследник Манфреди - - Страница 6

Решение пришло не внезапно. Оно зрело в Айлин несколько дней, как нарыв, после визита Каана. Одиночество, прежде бывшее тяжёлым плащом, стало вдруг невыносимым. В нём поселился новый, острый страх – не только за себя, но и за тихую жизнь, пульсирующую под сердцем. Ей нужен был якорь. Хотя бы один человек в этом мире, который знал бы, кто она, и не предал.

Она выбрала вечер, надела самое простое, тёмное платье, натянула на волосы лёгкий шарф. Путь до отцовского дома в старом, уважаемом районе Стамбула занял полчаса на автобусе. Каждый шаг по знакомым, но чужим улицам отдавался гулким эхом в груди. Она не думала о том, что скажет. Она просто шла, как во сне, ведомая последним инстинктивным порывом к своему гнезду.

Дом Ямана-старшего стоял таким же, как и всегда: солидный, каменный, с аккуратными ставнями. Но в нём не горел свет на её бывшем этаже. Весь особняк выглядел постаревшим и погружённым в скорбь.

Айлин замерла перед дверью, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Секунда. Две. Она нажала на звонок.

Шаги изнутри. Медленные, тяжёлые. Дверь открылась не сразу, будто человек за ней колебался, всматриваясь в глазок.

И вот он.

Яман-старший. Но не отец, которого она помнила – громогласного, с живыми глазами и седыми, зачёсанными назад волосами. Перед ней стоял старик. Его плечи ссутулились, лицо было изборождено новыми, глубокими морщинами. Волосы поседели полностью и висели неухоженными прядями. Он выглядел на двадцать лет старше. Но хуже всего были глаза. В них не было ни удивления, ни радости, ни даже гнева. Только усталая, выжженная дотла горечь и ледяное презрение.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было узнавания. Было лишь отвращение к призраку.

– Отец… – выдохнула Айлин, и это слово застряло у неё в горле.

– Моя дочь, – произнёс он тихо, хрипло, и каждый звук падал, как камень, – умерла. Она умерла в тот день, когда позволила тому итальянскому чудовищу похитить себя. Когда предпочла его объятия чести семьи.

– Нет, папа, это я! Я жива! Он меня держал, он лгал, я не могла… – её голос сорвался, по лицу потекли слёзы.

– Молчи! – его рука резко взметнулась, не для удара, а чтобы отсечь её слова. – Ты – не моя дочь. Ты – его тень. Пятно позора, которое он оставил на моём имени. Ты – его грех, ходящий по земле. У меня нет дочери.

Он говорил это не крича, а с какой-то страшной, обречённой убеждённостью, как будто зачитывал давно выученный наизусть приговор.

– Ты даже не спросишь, как я выжила? Что со мной было? – прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Мне не интересны подробности его игр, – отрезал он. Его глаза, наконец, пробежались по её лицу, по простой одежде, и в них вспыхнуло что-то похожее на острую, личную ненависть. – Ты пришла сюда, чтобы что? Искать помощи? Утешения? Ты отняла у меня сына. Ты знала, что Кемаль попал в тюрьму сразу после твоего отъезда в Италию? Ты принесла в этот дом только позор. Уходи.

Он сделал шаг назад, чтобы захлопнуть дверь.

– Я беременна, – выпалила Айлин в отчаянии, последний козырь, последняя надежда на проблеск человечности.

Яман-старший замер. На его лице что-то дрогнуло. Но не мягкость. Ужас. Чистый, неприкрытый ужас.

– Его отродье, – прошипел он. – Значит, цепь позора будет длиться. Нет. Нет.

Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде теперь была железная решимость.

– Вот что я скажу тебе, женщина, называющая себя моей дочерью. Уходи. Исчезни. И если я увижу твоё лицо, услышу о тебе хоть слово снова… я подниму трубку. Я позвоню ему. Винченцо Манфреди. И я скажу ему, где ты. Потому что лучше отдать тебя обратно в ад, чем позволить этому проклятию коснуться моего порога снова. Поняла? Это мой последний дар тебе – предупреждение.

Дверь захлопнулась перед её носом с глухим, окончательным стуком.

Айлин стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Его слова висели в воздухе, вонзаясь в неё острее любого ножа. «Позвоню ему… скажу, где ты».

Это было не просто отвержение. Это был смертный приговор, вынесенный последним родным человеком. Он предпочёл бы видеть её в руках того, кто её сломал, чем признать живой.

Тихий, сдавленный стон вырвался из её груди. Она развернулась и побежала. Бежала прочь от этого дома, от этого прошлого, по тёмным улицам, пока в лёгких не стало жечь, а слёзы не смешались с холодным ночным дождём, который снова начал накрапывать. Теперь она была абсолютно и окончательно одна. Отвергнутая миром живых и миром мёртвых. У неё не было даже имени. Только ребёнок внутри, ставший и причиной её отвержения, и единственной причиной не упасть на землю и не сдаться прямо сейчас. Она бежала в ночь, в своё убогое убежище, неся в себе страшную истину: для тех, кого она любила, она действительно была лучше мертвеца.

Подход к её убогому жилищу – узкому проходу между двумя старыми домами – всегда вызывал у неё тревогу. Но сейчас эта тревога взметнулась до паники. У самого входа в её подъезд, в луже грязного света от единственного уличного фонаря, стоял чёрный внедорожник. Такой же большой, дорогой и не принадлежащий этому кварталу, как тот, что когда-то увозил её в небытие.

Живот сжался в тугой, болезненный узел. Кислый привкус страха подкатил к горлу. Ноги подкосились. Мир поплыл, и она почувствовала, как падает в грязь и безысходность.

Но падения не случилось. Кто-то подхватил её сбоку. Крепкие, уверенные мужские руки обхватили её за талию и плечо, удержав на ногах.

Вся жизнь, всё отчаяние и животный ужас последних месяцев вырвались наружу в одном пронзительном, сдавленном крике. Она забилась, пытаясь вырваться из этой хватки, готовая царапаться, кусаться, лишь бы не попасть обратно в тот мир.

– Тсс-с-с, не бойся, Лейла. Успокойся. Это я.

Голос был низким, спокойным, знакомым. Не тот, который снился ей в кошмарах. Чуть более мягкий, но с той же скрытой силой.

Она замерла, дыхание срывалось на прерывистые всхлипы. Медленно, словно преодолевая невыносимую тяжесть, она подняла голову.

Над ней, слегка склонившись, было лицо Каана. Его черты в тусклом свете не казались угрожающими. В его глазах не было ни насмешки, ни жестокости. Было что-то другое – внимание. И легкая тень беспокойства.

– Каан… эфенди? – прошептала она, всё ещё не веря, что это не сон наяву.

– Да, – он не отпускал её, давая опору, но и не притягивая ближе. – Я видел, как ты бежала. Ты выглядела так, будто за тобой гнались призраки всего города. Что случилось?

Его вопрос прозвучал так просто, так по-человечески, что у неё снова навернулись слёзы. Но не от страха теперь. От дикого контраста между ледяным приговором отца и этой неожиданной, чужой опорой.

– Я… я устала, – солгала она, опуская глаза, пытаясь собрать остатки своего «я» Лейлы. – Просто… устала.

Каан не стал спорить. Он аккуратно, уважительно помог ей выпрямиться, лишь убедившись, что она стоит твердо, отпустил её.

– Это не лучшее место для прогулок в такое время, – мягко заметил он, кивнув на тёмный, грязный переулок. – А твой дом… здесь?

Она лишь кивнула, не в силах выговорить слово. Мысль о том, что он знает, где она живёт, была новой, леденящей струйкой страха в общем море отчаяния.

– Мне жаль, что я напугал тебя своим автомобилем, – сказал он, как будто читая её мысли. – У меня была встреча неподалёку. Решил заглянуть в «Пергамент», но Леонидос сказал, что ты уже ушла. А потом я увидел тебя… – Он сделал паузу, изучая её бледное, заплаканное лицо. – Позволь мне сделать одно предложение. Не как клиент лавки. Как… сосед по этому неспокойному городу. Позволь отвезти тебя куда-нибудь, где можно выпить горячего чаю и прийти в себя. В безопасное, публичное место. Никаких вопросов. Просто чай.

Его предложение было ловушкой. Она это знала. Но после сегодняшнего вечера любая человеческая доброта, даже фальшивая, казалась единственным проблеском в кромешной тьме. А её ноги действительно дрожали, а сердце бешено колотилось.

Она снова посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах ложь, расчет. Видела лишь ту же непроницаемую, но не жестокую твердость.

– Почему? – выдохнула она. – Почему вы…?

– Потому что в твоих глазах сейчас та же пустота, что бывает у солдат, вернувшихся с войны, в которой они проиграли всё, – тихо сказал Каан. – А я не люблю оставлять проигравших в грязи. Решай, Лейла. Чай в хорошо освещённой кондитерской в пяти минутах езды. Или твоя холодная комната.

Он не давил. Он давал выбор. И в этом, возможно, и заключалась самая хитрая ловушка из всех.

Айлин (Лейла) медленно кивнула, почти незаметно. Она была слишком разбита, чтобы сопротивляться. Слишком одинока, чтобы оттолкнуть протянутую руку, даже если она вела в неизвестность. Она сделала шаг к его внедорожнику, чувствуя, как последние остатки её воли тают, как сахар в том самом обещанном горячем чае.

Кафе было тихим, уютным, с мягким светом и запахом свежей выпечки. Совершенно чужим миром после грязи, страха и отцовского ледяного голоса. Каан заказал для неё чай с мятой и медом – «чтобы успокоить нервы», – и маленькую порцию пахлавы.

Айлин сидела, сжимая в коленях руки, и смотрела на пар, поднимающийся из фарфоровой чашки. Она не прикасалась к еде. Каждое движение Каана, каждый его взгляд она пропускала через сито своего травмированного опыта. Ничего не бывает просто так. Никакой доброты без цены.

Он не торопился, отпивая свой черный кофе. Наконец, он поставил чашку.

– Тебе не обязательно всё время быть настороже, Лейла. Иногда чай – это просто чай.

– Что вам нужно от меня? – выпалила она, не в силах больше выносить эту игру. Её голос прозвучал резче, чем она хотела.

Каан откинулся на спинку стула, его взгляд стал более пристальным, оценивающим.

– Прямота. Мне это нравится. – Он сделал паузу, как бы взвешивая слова. – Что мне нужно? Признаюсь честно: ты мне очень понравилась. С первой встречи в лавке. В тебе есть… внутренний стержень. И глубокая рана. Сочетание, которое сложно игнорировать.

Пока он говорил, его рука медленно легла поверх её ладони, лежавшей на столе. Прикосновение было тёплым, уверенным, но не грубым.

Для Айлин это было как удар током. Мужская рука на её коже. Воспоминание, инстинкт, паника – всё смешалось в один ослепляющий вихрь. Она не думала. Её тело среагировало само.

Она резко дёрнулась, вырвала свою руку так быстро, что опрокинула чашку. Горячий чай разлился по столу. Фарфор со звоном упал на пол.

– Не трогайте меня! – её шёпот был полон такой первобытной, животной ненависти и страха, что даже невозмутимый Каан на мгновение замер.

Всё её существо кричало об опасности. Этот жест, эти слова «ты мне понравилась» – это был другой вход в ту же самую ловушку. Красивая, мягкая, но ловушка.

Она вскочила, едва не опрокинув стул. Её лицо было белым как мел, дыхание перехватывало.

– Спасибо за чай. До свидания.

И не дав ему возможности что-либо сказать, она развернулась и почти побежала к выходу, протискиваясь между столиками, не оглядываясь. Она выскочила на ночную улицу и, не разбирая пути, бросилась в первую попавшуюся тёмную подворотню, прижимаясь спиной к холодному камню, пытаясь заглушить бешеный стук сердца.

В кафе Каан медленно вытер разлитый чай салфеткой, не спеша подозвал официанта, чтобы оплатить разбитую чашку. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Была лишь глубокая, сосредоточенная задумчивость. Такая реакция… это была не просто застенчивость или испуг. Это была травма. Глубокая, серьёзная травма, связанная с мужским прикосновением. И интерес к тихой уборщице по имени Лейла в его глазах сменился на конкретный, целенаправленный интерес. Она была не просто симпатичной девушкой. Она была загадкой. А возможно, и тем самым призраком, которого искали люди Мамбо. Он достал телефон и отправил короткое сообщение: «Объект «Лейла». Требуется усиленное, но максимально осторожное наблюдение. Особый интерес – любое посещение медицинских учреждений. Она панически боится физического контакта. Это ключ».

Темнота в спальне была абсолютной, густой, как смола. Винс лежал на спине, не шевелясь, руки вдоль тела. Глаза, широко открытые, были устремлены в потолок, который в этом мраке был лишь чуть более чёрным пятном в общей черноте.

Тишина вокруг была звенящей. Но внутри его черепа стоял гул. Навязчивый, невыносимый гул одной мысли, которая вращалась, как заезженная пластинка.

«Он видел другую машину. Уезжающую. Отец подстраховался. Он всегда подстраховывался. Он не убивал без нужды. Он… сохранял активы. На всякий случай. Айлин была активом. Единственным рычагом давления на меня. Мёртвая – лишь мотив для мести. Живая… живая – вечный контроль. Это логично. Это… в его стиле».

Слова Алессандро, произнесённые тем днём с каменным лицом, теперь оживали в воображении, обрастая плотью. Он видел это. Не как воспоминание, а как проклятую альтернативную реальность, которую его разум теперь настойчиво выстраивал.

Вот она, оглушённая, её грузят в другой автомобиль. Вот люди отца, без эмоций, как роботы, везут её в безопасное место. В аэропорт. Её сажают на самолёт. Куда? Греция? Северная Африка? Где-то, где её можно спрятать, стереть, держать «в резерве».

А он… он стоял над воображаемыми обломками и рычал от бессильной ярости. Он стрелял в отца. Он хоронил пустой гроб в своей душе. Он строил свою новую жизнь на фундаменте из пепла и яда.

А если она жива?

Животный, дикий порыв – вскочить, отдать приказ забросить всё, рвануть искать, перевернуть каждый камень на земле – сжался в его груди тугой, болезненной судорогой. И был немедленно задавлен холодной, железной логикой.

А если это неправда? Если это лишь тень надежды, которую мой измученный мозг цепляется, чтобы не сойти с ума окончательно? Если я брошу всё и начну эту безумную охоту, а найду лишь новое, окончательное доказательство её смерти? Что тогда останется от меня? От империи?

Он боялся. Впервые за долгое время Винченцо Манфреди испытывал не ярость, не ненависть, не пустоту. Он испытывал страх. Страх надежды. Потому что надежда была уязвимостью. Она требовала веры. А верить он разучился.

Он резко повернулся на бок, лицом к пустой половине кровати. Раньше её призрак был здесь – тихий, скорбный, часть его наказания. Теперь этот призрак начинал обретать черты. Он почти чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. Это было хуже кошмара. Это была пытка возможностью.

«Нет, – прошептал он в подушку, его голос сорвался. – Она мертва. Отец не стал бы рисковать. Он её убил. Он должен был убить».

Но чем больше он твердил это себе, тем громче звучал в голове голос Алессандро, спокойный и неумолимый: «Я видел другую машину».

Винс сжал кулаки так, что кости хрустнули. Его выбор был ужасен: продолжать жить в аду уверенности в её смерти или броситься в ад ещё более страшный – ад надежды, поисков и потенциального нового, окончательного крушения.

Он закрыл глаза, но сна не было. Только бесконечная, изматывающая петля одних и тех же мыслей. Рассвет застал его в той же позе – измождённого, но неподвижного титана, разрывающегося изнутри между ледяным долгом правителя и тлеющим углём безумной, запретной возможности. И этот уголь уже начинал жечь.