Читать книгу Агроном. Железо и Известь - Группа авторов - Страница 4

Река текла лениво, но под серой, маслянистой пленкой воды чувствовалась скрытая мощь.Женщины начали собираться. Одна из них – самая молодая, курносая девчонка лет шестнадцати, видимо, засмотревшись на "синеногого пришельца", неловко дернула тяжелую плетеную корзину с мокрым бельем.

Корзина, стоявшая на краю скользких, покрытых зеленой слизью мостков, качнулась. Девчонка вскрикнула, попыталась схватить ручку, но промахнулась. Плетенка накренилась и с глухим «плюх» соскользнула в ледяную воду.Течение тут же подхватило её. Ткань, набухшая от воды, тянула на дно, а сама корзина – ценнейший предмет быта, на плетение которого уходили дни – поплыла прочь от берега.

– Дура безрукая! – рявкнула старшая женщина с вальком. – Лови! Уплывет!

Девчонка замерла, прижав руки ко рту. В воду лезть никто не хотел. Ноябрь. Купание в такой воде – это пневмония, а пневмония здесь – это приговор.

Андрей не думал. Сработал рефлекс цивилизованного человека: видишь падающее – лови.Он был ближе всех к краю. Мокрые кеды заскользили по доскам. Он сделал выпад, едва удерживая равновесие, и рухнул на колени, выбрасывая руку вперед. Пальцы обожгло холодом, когда он погрузил их в воду по локоть.Он успел ухватить край корзины в тот момент, когда она уже начала тонуть.

Тяжесть была неимоверная. Мокрое домотканое полотно весило как свинец.– Ы-ы-ых… – выдохнул он, упираясь свободной рукой в гнилую доску. Спину прострелило болью, но он дернул.

Корзина с хлюпаньем и потоками воды вернулась на мостки. Андрей отпустил её и без сил повалился на спину, тяжело дыша. Рука мгновенно покраснела, а потом начала синеть. Он не чувствовал пальцев.

На мостках повисла тишина. Слышно было только, как капает вода с возвращенного добра.

Женщина с вальком подошла к нему. Она смотрела на него сверху вниз. В её взгляде смешалось удивление и презрение.– Ты зачем в воду полез, странный? – спросила она. – Живот намочил. Застудишь нутро – помрешь. Из-за тряпок-то.

Андрей сел, растирая онемевшую руку. Зубы начали выбивать дробь.– Инстинкт, – пробормотал он. Мозг с трудом перевел это понятие. – Руки… сами делают. Голова потом думает.

Женщина хмыкнула. Она наклонилась, подняла корзину (легко, как пушинку – вот она, сила привычки к физическому труду) и сунула ее в руки провинившейся девчонке.Потом снова повернулась к Андрею.– Блаженный, – констатировала она. В её голосе не было злобы. К юродивым, дурачкам и умалишенным на Руси (или в том, что станет Русью) всегда относились со смесью жалости и мистического уважения. Обидишь дурачка – боги накажут. – Точно блаженный. Чистый, бритый, в воду лезет, говорит чудно.

– Я не блаженный, – попытался возразить Андрей, поднимаясь. Ноги тряслись от холода. – Я замерз. И голоден.

Она смерила его оценивающим взглядом. Высокий, кости широкие, вроде бы мужчина… Но кожа на лице белая, безветренная. Ладони (она успела заметить) мягкие, без мозолей. Значит, работать не умеет. Меча нет. Глаза бегают, но злобы в них нет – только страх и растерянность.Бесполезный. Но и неопасный.

– Как звать тебя, лесной человек?– Андрей.– Андрий… – покатала она имя на языке. – А я Милада. Вдова.

Она произнесла "вдова"как титул. Или как предупреждение: "Мужика в доме нет, защитить некому, но и указывать мне никто не станет".

– Слушай меня, Андрий, – сказала она деловито, отжимая подол юбки. – В дом я тебя не пущу. Там дети, и вообще… Негоже. Мужики засмеют, скажут – полюбовника с реки притащила. А вот хлев есть.

Андрей кивнул. Хлев. Четыре стены, крыша, животные. Тепло. Для человека, который чуть не умер под елкой, это звучало как "пятизвездочный отель".– Согласен.

– Не спеши, – сузила глаза Милада. – Хлев еще заработать надо. У меня колода осиновая лежит не колотая уже неделю. Сосед обещал помочь, да запил, пес шелудивый. Наколешь дров – пущу ночевать и похлебки дам. Не наколешь – пойдешь дальше своей дорогой. Дармоедов я не кормила и кормить не стану.

Это было честно. Жестоко, но честно.– Договорились, – сказал Андрей.

– Иди за нами. И не отставай. Если упадешь – тащить не будем.

Они двинулись вверх по склону. Женщины шли легко, неся тяжелые корзины на плечах или бедрах. Андрей плелся сзади, скользя на грязи в своих скользких кедах.Ветер пронизывал мокрую куртку насквозь. Синтетика, которая должна была греть, намокнув, превратилась в ледяной панцирь.

Он смотрел в спину Миладе. Её волосы, цвета перезревшей соломы, были убраны под простой платок, но тяжелая коса спускалась до поясницы. На ней было что-то вроде длинной рубахи (поневы?) из грубой шерсти и домотканая юбка поверх. Одежда серая, невзрачная, пахнущая золой.Но шла она прямо, не сгибаясь под ношей.

«Сколько ей? – думал Андрей, пытаясь отвлечься от холода. – Двадцать пять? Тридцать? Выглядит на сорок. Морщины у глаз, кожа обветренная. Жизнь здесь изнашивает людей быстрее, чем плохая смазка двигатель».

Они поднялись в деревню.Вблизи она выглядела еще хуже. Запах навоза ударил в нос с новой силой. Собаки – тощие, лохматые волкодавы – выскочили из-за углов, заливаясь лаем.Милада шикнула на них, даже не оборачиваясь, и псы отступили, продолжая ворчать.

Двор вдовы был на краю. Покосившийся плетень, лужа посередине двора, в которой деловито копошилась свинья с длинной щетиной. Дом – низкая изба, вросшая в землю по самые окна. Маленькие оконца были затянуты чем-то мутным (бычий пузырь?), стекла здесь не знали.

Справа от дома стоял сруб похуже – тот самый хлев.Милада скинула корзину на крыльце. Повернулась к Андрею.Она указала на здоровенный, сучковатый чурбан, валявшийся у стены, и воткнутый в него колун.Топор был ужасен. Кривая, плохо оструганная рукоять, само лезвие ржавое, щербатое, прикручено к топорищу какими-то жилами и кожаными ремнями.

– Вон дрова, – кивнула она на кучу бревен. – Наколешь на растопку на два дня – будет тебе еда.

Она смотрела на него с вызовом. Славянская женщина, привыкшая все тянуть на себе, проверяла «блаженного». Есть ли в нем хоть капля мужской пользы, или он только для смеха годится.

Андрей подошел к колоде. Руки его не чувствовали дерева. Он попробовал вытащить топор. Тот застрял. Пришлось навалиться весом.Топор поддался. Он был тяжелым. Килограмма два с половиной плохой, сырой стали.

– Я справлюсь, – сказал он, стараясь, чтобы зубы не стучали.Милада усмехнулась – коротко, уголком рта.– Ну-ну. Посмотрим. Собаку я привяжу, чтобы не порвала. А ты работай. Замерзнешь – маши быстрее.

Она ушла в дом, плотно прикрыв за собой низкую дверь. Из щелей тут же потянуло дымом.Андрей остался один на один с горой бревен, тупым топором и V веком нашей эры. Он поднял инструмент. Это был не фитнес-зал. Это был экзамен на право жить.