Читать книгу Агроном. Железо и Известь - Группа авторов - Страница 5

Руки больше не принадлежали ему. Это были два пульсирующих сгустка боли. Андрей с трудом разогнул пальцы, выпуская топорище. Топор с глухим стуком упал на щепки. Куча дров получилась жалкой. В его мире, где существовали бензопилы и гидравлические колуны, над такой «работой» посмеялся бы даже подросток. Половина поленьев была не расколота, а искромсана, размочалена ударами тупого лезвия. Но их было достаточно, чтобы протопить печь один раз.

Дверь избы скрипнула. На порог вышла Милада. В руках она держала глиняную миску, от которой шел пар. Андрей шагнул к ней, ведомый запахом вареной репы, как зомби. Но женщина выставила руку вперед, останавливая его.

– Куда прешь? – голос был усталым и равнодушным. – Я же сказала: в дом не пущу. Обувку портишь, грязи натащишь. Она кивнула в сторону низкого, темного строения справа. – В хлев иди. Там сухо. Скотина надышала, не замерзнешь. А это… – она протянула миску. – Держи. Заслужил.

Андрей взял глиняную плошку. Она была горячей, шершавой, тяжелой. – Спасибо, – выдавил он. – Утром воды натаскаешь, – бросила она напоследок и скрылась за дверью. Щелкнул засов.

Он остался один в темноте двора. Ветер завывал, раскачивая пустые ветки старой ивы. Свинья в луже хрюкнула и затихла. Андрей подошел к двери хлева. Она держалась на одной кожаной петле и подпиралась палкой. Он убрал подпорку и шагнул внутрь.

Удар по обонянию был таким сильным, что он чуть не выронил миску. Пахло концентратом жизни. Азот, аммиак, мокрая шерсть, перепревшая солома и сладковатый, тошнотворный запах теплого навоза. После стерильного холода улицы этот воздух казался густым, как кисель. Его можно было резать ножом.

– Санитарные нормы вышли из чата, – пробормотал Андрей, но тут же добавил: – Зато здесь плюс десять. Минимум.

В темноте что-то шумно вздохнуло. Андрей пошарил рукой по стене, пока глаза привыкали к мраку. Хлев был крошечным. Половину занимала корова – костлявая, низкорослая, с боками, облепленными засохшей грязью. В углу, на жердочке, спали куры. Андрей нашел охапку сена в углу, подальше от коровьего зада, и рухнул туда.

Первым делом – еда. В миске было варево. Серая вода, куски разваренной репы, немного лебеды и… о чудо… крошечный кусочек сала, плавающий сверху, как айсберг надежды. Ложки не было. Андрей поднес миску к губам и начал пить. Горячая жидкость обожгла гортань, провалилась в пустой желудок, вызывая мгновенный спазм блаженства. Он пил жадно, давясь, вылавливая пальцами куски репы и запихивая их в рот. Никаких специй. Никакой соли. Вкус земли и пресности. Но для его организма это была амброзия. Глюкоза пошла в кровь.

Вылизав миску до блеска, он откинулся на сено. «Я поел. Я в тепле. Я жив».

Корова повернула голову, жуя жвачку, и шумно выдохнула в его сторону. Теплый пар обдал лицо. – Привет, подруга, – шептал Андрей, чувствуя, как веки наливаются свинцом. – Надеюсь, ты не храпишь.

Он попытался устроиться поудобнее, зарывшись в солому. Его современная одежда – синтетика и джинс – начала впитывать запахи хлева. Завтра он будет вонять так же, как эта корова. Но спать ему не дали.

Сначала это было легкое ощущение ползания по шее. Андрей дернул плечом. "Сено колется", – подумал он. Потом зачесалось под мышкой. Потом в паху. Потом снова на шее, но уже настойчиво, с легким уколом. Он сунул руку за ворот флиски и нащупал что-то маленькое, твердое, перебирающее лапками. Сдавил пальцами. Хрустнуло.

Андрея пробил холодный пот, не имеющий отношения к температуре воздуха. Вши. Здесь, в этом сене, в этом хлеву, их были легионы. Бельевые вши, блохи, клещи – целый микрокосмос паразитов, которые ждали свежую, тонкую, вымытую с гелем для душа кровь человека XXI века.

– Черт… – он вскочил, начал отряхиваться, но это было бесполезно. Они уже были на нем. Его кожу, не привыкшую даже к грубой шерсти, начали грызть. Это был не один укус комара. Это был зуд, который сводил с ума. Хотелось содрать с себя кожу.

Он сел, обхватив колени руками, и начал чесаться. Яростно, до крови раздирая ногтями чистую кожу. В этот момент на него навалилась депрессия. Черная, липкая, как грязь во дворе. Он – Андрей Вершинин. Главный агроном крупного холдинга. У него диплом с отличием. Он знает, как рассчитать формулу NPK для гидропоники. Он читал Кафку и смотрел "Интерстеллар". И вот он сидит в куче навоза, прижимаясь к корове, чтобы согреться, и его заживо жрут насекомые.

В голове всплыло слово, которое бросила Милада: «Примак». Примак. В традиционной славянской культуре – это дно. Мужчина должен приводить жену в свойдом. Если он идет в дом к жене (или к женщине), значит, он – нищий. Неудачник. Отрезанный ломоть. У него нет прав. У него нет голоса. А он даже не муж. Он бродяга, которого пустили в хлев из жалости за кусок хлеба. Здесь, в V веке, социальный статус – это всё. И сейчас его статус был ниже, чем у волкодава, который лаял на улице. Собака охраняет дом – она полезна. А он?

– Я никто, – прошептал Андрей, убивая очередную вошь на запястье. – Ноль. Биологическая единица.

Он не спал. Он проваливался в тяжелое забытье на полчаса, просыпался от зуда, чесался, снова проваливался. Сны были кошмарными – огромные насекомые с лицами его бывших коллег пожирали его годовые отчеты.

***

Утро наступило серым квадратом света в щели двери. Андрей открыл глаза. Тело затекло так, что он с трудом разогнулся. Лицо горело – видимо, его искусали даже там. Корова уже не спала, а топталась на месте, ожидая дойки.

– Надо выйти, – мозг работал заторможенно. – Уборная… Где здесь туалет? За углом? Или где присядешь?

Он толкнул дверь плечом. Яркий, безжалостный свет резанул по глазам. Утро было морозным. Иней покрыл грязь, сделав её твердой и хрустящей. Воздух звенел.

Андрей вышел на середину двора, щурясь и ежась. Его дорогая куртка была в навозе и соломе. За низким плетнем, отделявшим двор Милады от улицы, стояли двое мужиков. Местные. Один – низкий, коренастый, с бородой лопатой, похожей на кусок свалявшейся пакли. Одет в овчинный тулуп мехом внутрь. Второй – повыше, рябой, с лицом, изуродованным следами оспы. Рябой. Тот самый сосед, которого вчера ругала Милада.

Они опирались на жерди забора и лениво жевали лук, наблюдая за Андреем, как зрители в зоопарке.

– Гляди, Вышата, – громко, не стесняясь, сказал Рябой, сплювывая луковую шелуху. – Вдовий выблядок вылез. Вышата (бородатый) хмыкнул густым басом: – Ишь, чистый какой был вчера. А теперь – как черт из табакерки. Весь в дерьме.

Они говорили на том же древнем наречии, но Андрей уже не морщился от боли. Нейросеть мозга адаптировалась. Он понимал каждое слово. И каждую интонацию. Это было не просто любопытство. Это была агрессия. Агрессия стаи к чужаку, который зашел на их территорию. И к мужчине, который проявил слабость.

Андрей посмотрел на них. Ему хотелось ответить дерзко. Сказать что-то вроде: «Пошли вон, уроды». Но он вспомнил волка. Вспомнил, как много сил забирает «взгляд». И вспомнил свои трясущиеся от голода руки. Сейчас не время.

– А ну, примак! – крикнул Рябой, видя, что Андрей молчит. – Покажи зубы! Али Милада тебе их выбила, чтоб не кусался? Мужики загоготали. Смех был грубый, утробный. – Ты ей хоть подол-то задрал, убогий? – продолжал Рябой, перегибаясь через плетень. – Или у тебя там… – он сделал неприличный жест рукой, – как у младенца, только прутик?

Андрей стиснул кулаки. Гнев – холодный, цивилизованный гнев – начал подниматься в груди. Он знал биомеханику удара. Он мог бы… Нет. Их двое. Они сильные, сытые (относительно) и с ножами на поясах. Он слаб, истощен и безоружен. Если он кинется – его забьют ногами в эту мерзлую грязь, и никто не заступится. Милада только спасибо скажет, что от нахлебника избавили.

Он заставил себя разжать кулаки. "Ниже собаки,"– напомнил он себе. – "Твой статус – пыль".

– Мир вам, добрые люди, – тихо сказал он, глядя чуть ниже их глаз (прямой взгляд – вызов). И отвернулся, направляясь к бочке с водой, чтобы умыться.

– Тьфу! – смачно плюнул Рябой ему вслед. Плевок упал в сантиметре от "кеда". – Баба. Тряпка. Милада дура, что такого в дом пустила. Он и навоз не вынесет, надорвется.

Мужики потеряли к нему интерес. Слабый не заслуживал даже долгой травли. Они отвернулись, обсуждая какую-то сломанную оглоблю.

Андрей зачерпнул ладонями ледяную воду. Окунул лицо. Вода обожгла, смывая остатки сна и унижение. Под водой, в темноте закрытых век, он улыбнулся. Злой улыбкой. «Смейтесь, пока смеется. Вы не знаете, кто я. Вы видите тряпку. А я вижу, что у тебя, Рябой, грыжа на шее и зубы гнилые. А у тебя, Вышата, топор тупой. Я научу вас уважению. Но не сегодня. Сначала я должен выжить».

Он поднял голову. Из дома вышла Милада с пустыми ведрами. – Чего встал, примак? – крикнула она. – Воду из реки носи! Скотина пить хочет.

Андрей вытер лицо рукавом. – Иду, хозяйка.

Он взял ведра. Тяжелые, деревянные, с железными обручами. Его первый день в аду начался.