Читать книгу Теория притяжения - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Будильник прозвенел в шесть тридцать.

Я открыла глаза и по привычке протянула руку на вторую половину кровати. Холодно. Пусто. Простынь даже не смята – Максим встал часа два назад.

Мой муж – жаворонок.

Патологический.

Он уезжает на работу ни свет ни заря, чтобы «избежать пробок» и «подготовиться к планерке».

Официальная версия звучит именно так.

Но иногда, лежа в остывшей постели, я думаю: может, он просто сбегает? Сбегает от утренней эрекции (которой у него почти не бывает), от моих попыток обнять его со спины, от самой возможности спонтанного секса?

Но знаете что? Я даже рада.

Утреннее одиночество – это мой маленький подарок судьбы. Это время, когда я принадлежу только себе.

Я встала, потянулась, чувствуя, как хрустнул позвоночник, и направилась в ванную. Заперла дверь на щеколду. Глупая привычка, учитывая, что в квартире никого нет, но паранойя – вещь упрямая.

Я открыла нижний ящик под раковиной, отодвинула в сторону запасные рулоны туалетной бумаги, коробку с порошком и достала Его.

Моего лучшего друга.

Моего спасителя.

Моего маленького, розового, силиконового любовника на батарейках.

Это уже второй.

Первый прожил у нас ровно три дня.

Год назад, в приступе откровенности, я предложила Максиму: «Давай попробуем что-то новое?».

Я достала красивую игрушку, которую купила в дорогом "бутике".

Реакция мужа была такой, будто я предложила принести в постель живую змею.

– Алиса, зачем нам этот пластик? – его лицо перекосило от брезгливости. – У нас что, проблемы? Я тебе не нужен? Это вульгарно.

Он выбросил его в мусоропровод тем же вечером. Молча. Как выбрасывают испорченные продукты.

С тех пор я поняла одно правило семейной жизни: хочешь быть счастливой – учись прятать улики.

Второй я купила тайком и спрятала там, куда Максим никогда не заглянет. Под раковиной, среди бытовой химии. Иронично, правда? Средство для прочистки труб и средство для прочистки мозгов в одном месте.

Я включила воду, настроив её погорячее, чтобы пар заполнил кабину. Шум воды заглушил тихое жужжание.

Я закрыла глаза, прижимаясь лбом к прохладному кафелю.

Тридцать два года. Замужем шесть лет. Кандидат наук. И вот я здесь, в семь утра, доставляю себе удовольствие, пока мой муж стоит в пробке на Садовом кольце.

Разрядка наступила быстро.

Яркая, острая, но какая-то… механическая.

Как таблетка от головной боли.

Помогло, но причину не вылечило.

Я выключила воду, спрятала «друга» обратно в его тайник и посмотрела в запотевшее зеркало.

Протерла рукой стекло.

Из зазеркалья на меня смотрела девушка, которой едва ли дашь двадцать пять.

Генетика – страшная сила.

Моя мама в свои пятьдесят выглядит на тридцать пять, и это не комплимент, а медицинский факт.

Ведьмы, не иначе.

У меня нет ни морщин, ни седины, кожа гладкая, как у студентки.

– Ты выглядишь слишком невинно для своих мыслей, Алиса, – сказала своему отражению. – Если бы люди видели тебя насквозь, тебя бы сожгли на костре.

До института мне добираться самой.

Максим забирает меня вечером, это его святая обязанность («Я же забочусь о тебе, милая»), но утром я – птица вольная.

Я люблю метро.

В этом есть какой-то первобытный драйв.

Толпа, запахи, чужие тела, прижатые друг к другу в час пик.

Я спустилась в подземку, погрузившись в гул поездов и человеческого муравейника. Нашла свободное место в углу вагона, достала книгу (нет, на этот раз научную статью, нужно же соответствовать образу), но читать не смогла.

Мой взгляд прикипел к дверям напротив. Там стояла парочка. Совсем молодые, может, первокурсники. Парень в худи, девушка с растрепанным пучком на голове.

Они не просто стояли.

Они пожирали друг друга.

Его рука по-хозяйски лежала на её пояснице, почти залезая под куртку, сжимая ткань джинсов. Они целовались так, словно вагон сейчас взорвется, и это их последние секунды на земле. Глубоко, мокро, бесстыдно.

Я видела, как двигаются их челюсти, как её пальцы путаются в его волосах на затылке.

Люди вокруг отводили глаза. Кто-то морщился, какая-то бабушка неодобрительно цокнула языком: «Совсем стыда нет».

А я… я не могла оторваться.

Смотрела на них, как голодающий смотрит на витрину кондитерской. Бессовестно. Жадно.

Я почувствовала, как между ног, где еще недавно все было успокоено холодным душем и механической «помощью», снова начинает тянуть. Сладко, горячо, знакомо.

Это не было возбуждение от красоты. Это было возбуждение от зависти.

Мы с Максимом никогда так не целовались на людях.

Да что там на людях – даже дома, за закрытыми шторами, наши поцелуи были стерильными, как рукопожатие на дипломатическом приеме. Сухие, быстрые, «правильные».

Максим всегда говорил: «Алиса, ну что ты как маленькая? Это вульгарно. Мы же интеллигентные люди».

Вульгарно.

Это слово в нашем браке стало синонимом слова «жизнь».

Я сжала книгу до хруста переплета, представляя, каково это – когда чья-то рука вот так, на глазах у всего вагона, сжимает твою талию, пробираясь под пальто. Когда тебя хотят так сильно, что плевать на бабушек, на работу, на приличия.

В этот момент парень оторвался от губ девушки, тяжело дыша. Он что-то шепнул ей на ухо, и она рассмеялась – хрипло, довольно, запрокинув голову.

Я отвела взгляд, чувствуя, как горят щеки.

Вы, наверное, сейчас спросите: «Алиса, ну ты же умная баба. Кандидат наук, психолог. Зачем ты живешь с этим роботом? Почему просто не разведешься и не найдешь себе того, кто будет тебя вот так целовать в метро?»

Хороший вопрос. Логичный.

А я вам отвечу.

Вот живете вы до двадцати шести лет, не зная, что такое нормальная человеческая забота. Что такое, когда вам открывают дверь, когда помнят, какой кофе вы пьете, когда накрывают пледом, если вы уснули с книжкой.

Вы думаете, я всегда была такой «леди»? До Максима у меня тоже были мужчины. Я не ходила в девках до пенсии, поверьте.

Были. Разные. Веселые, грубые, умные, тупые.

Но все это был… просто секс.

Быстрый, техничный, иногда даже хороший, но пустой, как картонная коробка. Никто из них не воспринимал меня всерьез. Я была для них «классной девчонкой», с которой можно переспать, выпить пива, обсудить Фрейда, а потом исчезнуть в тумане, забыв поздравить с днем рождения. Я была удобным вариантом. «Перевалочным пунктом».

А потом появился Максим.

И он не потащил меня в постель на первом свидании.

Он подарил цветы. Отвез меня домой на такси, проследив, чтобы я зашла в подъезд. Он слушал мои лекции про бихевиоризм с таким видом, будто я открываю ему тайны вселенной.

С ним я впервые почувствовала себя не просто «телом», не просто «умной девочкой».

С ним я почувствовала себя Принцессой.

Нет, берите выше – Королевой.

Он построил вокруг меня хрустальный замок. Он сдувал с меня пылинки. Он сделал мою жизнь безопасной, предсказуемой и… теплой.

Как можно бросить человека, который дал тебе то, чего ты была лишена всю жизнь? Как можно сказать ему: «Знаешь, ты слишком хороший, пошел вон»?

Это же предательство. Это неблагодарность.

Вот и получается: днем я живу в сказке про Золушку, которая наконец-то вышла замуж за Принца. А ночью… ночью я превращаюсь в голодного волка, который воет на луну и мечтает разорвать кого-нибудь зубами.

Поезд резко затормозил, вырывая меня из раздумий. «Станция Университет».

Я поправила юбку, пригладила волосы и шагнула на перрон.

Королева едет на работу.

А волк… волк подождет до вечера. У него сегодня свидание с Давидом Островским в моей голове.

***

Я вошла в свою аудиторию за двадцать минут до начала пары.

Здесь было тихо и пахло знаниями – то есть, старой бумагой, полиролью для мебели и немного пылью.

Мое убежище. Мой храм.

Я разложила на кафедре конспекты, проверила маркеры (черный – пишет, красный – высох, как и моя сексуальная жизнь), включила проектор.

Я была готова нести свет науки в неокрепшие умы.

Но у вселенной, как выяснилось, на это утро были другие планы.

Дверь распахнулась без стука. В аудиторию влетел наш ректор, Павел Сергеевич.

Павел Сергеевич – человек хороший, но суетливый. Он похож на хомяка, который пытается спрятать орех, пока никто не видит. Вечно потеет, вечно куда-то опаздывает и вечно боится Министерства.

– Алиса Викторовна! – выдохнул он, промокая лоб платком. – Слава богу, вы здесь. Вы-то мне и нужны.

Я внутренне напряглась.

Обычно такие заходы не сулят ничего хорошего. Либо внеплановая проверка, либо субботник, либо мне придется писать отчет за всю кафедру.

– Доброе утро, Павел Сергеевич. Чем обязана?

– У нас ЧП! То есть, не ЧП, а радость великая, но как снег на голову, – он замахал руками. – Мы выиграли тот самый грант на цикл лекций «Нейробиология поведения в современной культуре». Помните?

– Помню, но лектор должен был приехать только в следующем месяце.

– У него изменились планы! – трагическим шепотом сообщил ректор. – График сдвинулся. Он уже здесь! Прилетел утренним рейсом. Звезда мировой величины, светило! И, Алиса, я вас умоляю, вы должны его курировать. Вы у нас самая презентабельная, английский знаете, да и тема ваша смежная.

Я подавила вздох.

Ну конечно. «Самая презентабельная».

Перевод: «Алиса, ты единственная, кто не выглядит как библиотечная моль и не падает в обморок при виде живого мужчины».

– Кто это хоть? – спросила я, лениво перебирая бумажки. – Надеюсь, не тот старик из Новосибирска, который плюется, когда говорит про синапсы?

– Что вы! – ректор округлил глаза. – Это величина! Он сейчас в коридоре, у него важный звонок из Лондона. Не хотел мешать. Сейчас войдет. Алиса, будьте с ним… помягче. Говорят, характер у него скверный, гениальный, но тяжелый.

Я хмыкнула.

Скверный характер. Отлично. Значит, мне две недели нянчиться с каким-нибудь самовлюбленным снобом, который будет учить меня жизни.

– Хорошо, Павел Сергеевич. Я буду само очарование. Пусть ваш профессор заходит.

Ректор просиял и метнулся к двери, открывая её пошире, словно приглашая в зал королевскую особу.

– Прошу вас, коллега! Проходите, мы вас заждались.

Я даже не подняла голову. Дописывала тему лекции в ежедневник.

Мне было, честно говоря, плевать. Пусть хоть Папа Римский.

Я услышала шаги.

Не шарканье старика, не суетливый топот студента. Это были тяжелые, уверенные шаги человека, который привык, что пространство вокруг него подчиняется его ритму.

– Прошу прощения за задержку, – раздался голос.

Моя рука с ручкой замерла над бумагой.

Этот голос.

Низкий, бархатный баритон с легкой, едва уловимой хрипотцой.

Голос, который я слышала сотни раз в наушниках, пока ехала в метро.

Голос, под который я засыпала.

Голос, который шептал мне непристойности в моих самых смелых снах.

Нет.

Быть того не может.

У меня галлюцинации на фоне недосыпа.

Я медленно, очень медленно подняла голову.

В дверях стоял он.

Давид Островский.

В жизни он оказался… масштабнее.

Экран ноутбука безбожно врал, делая его плоским.

Здесь же, в трех метрах от меня, стояла чистая, концентрированная маскулинность.

Ему было около тридцати восьми. Высокий, широкоплечий. Темно-синий костюм сидел на нем так, словно его шили прямо на теле – ни одной лишней складки. Белая рубашка, верхняя пуговица расстегнута (господи, спасибо тебе за эту деталь), открывая вид на крепкую шею и кадык.

Темные волосы были в легком художественном беспорядке, словно он только что провел по ним рукой. Но главное – лицо. Резкие скулы, волевой подбородок с легкой щетиной (не той, что от лени, а той, что от стиля) и глаза.

Глаза цвета холодного эспрессо. Умные. Ироничные. Опасные.

Он убрал телефон во внутренний карман пиджака и посмотрел на меня.

В этом взгляде не было ничего от «скучного профессора». Он скользнул по мне, как сканер. Оценил осанку, строгую блузку, очки, сжатые губы.

Мне показалось, что он видит меня голую. Не в пошлом смысле, а в научном. Словно он уже разобрал меня на атомы, изучил мои нейронные связи и понял, что я – ходячий комок подавленных желаний.

– Познакомьтесь, – щебетал где-то на фоне ректор, но его голос звучал как из бочки. – Это наша гордость, Алиса Викторовна. А это…

– Давид, – он шагнул вперед, игнорируя ректора.

И тут я увидела их.

Его руки.

Те самые.

Он протянул мне правую руку для приветствия. Широкая ладонь. Длинные, музыкальные пальцы. Аккуратные, коротко остриженные ногти. На запястье, из-под белоснежной манжеты, выглядывали массивные часы, а чуть ниже вздувалась вена, пульсирующая жизнью.

Я видела эти руки на видео, когда он чертил схемы мозга на доске. Я представляла, как эти руки сжимают мое горло. Я знала анатомию этих рук лучше, чем собственное лицо.

И сейчас эта рука тянулась ко мне.

У меня пересохло в горле. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и там застряло.

«Дыши, Алиса. Ты ученый. Ты профессионал. Не падай в обморок и, ради всего святого, не стони».

Я заставила себя сделать шаг навстречу. Мои ноги казались ватными.

Я протянула свою ладонь. Она дрожала. Совсем чуть-чуть, но я знала, что он это заметит. Он же нейробиолог, черт возьми. Он читает микрореакции как открытую книгу.

– Доброе утро… – мой голос предательски сипул, и мне пришлось откашляться. – Доброе утро. Алиса.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони.

Его кожа была сухой и горячей. Твердой. Это было не вялое рукопожатие Максима. Это был захват. Уверенный, сильный, властный.

Меня словно ударило током в 220 вольт. Импульс прошел от кончиков пальцев прямо в низ живота, скручивая там всё в тугой, горячий узел.

Он не отпустил мою руку сразу. Он задержал её на секунду дольше, чем требовали приличия. Его большой палец едва заметно скользнул по моему запястью, прямо там, где билась жилка.

Я знала, что он делает.

Он считал мой пульс.

И, судя по тому, как уголок его губ дрогнул в едва заметной, дьявольской усмешке, он насчитал ударов сто двадцать в минуту.

– У вас ледяные руки, Алиса, – произнес он тихо. Его голос вибрировал в воздухе, заполняя собой всю аудиторию. – Волнуетесь? Или я вас пугаю?

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. В его темных глазах плясали бесята. Он всё понял. Он, сукин сын, всё понял с первой секунды.

– Просто кондиционер, – выдавила, чувствуя, как краска заливает лицо. – У нас тут… прохладно.

Он, наконец, разжал пальцы, выпуская мою руку из плена. На коже остался фантомный ожог.

– Ничего, – сказал Давид Островский, не разрывая зрительного контакта. – Думаю, мы найдем способ согреться. Работы предстоит много.

Я сглотнула.

Павел Сергеевич прав: это ЧП.

Только масштаб катастрофы он даже представить себе не мог.

Моя фантазия только что ожила и вошла в дверь.