Читать книгу Теория притяжения - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Стук моих каблуков – нервный, частый, как пульс кролика.

Его шаги – размеренные, тихие. Подошва его туфель (итальянская кожа, ручная работа, стоит как моя почка) ступала по нашему потертому линолеуму с таким достоинством, словно это был красная дорожка в Каннах.

Я чувствовала себя экскурсоводом в музее, где главный экспонат – не картины на стенах, а мужчина, идущий рядом.

– Здесь у нас библиотека, – махнула я рукой в сторону стеклянных дверей, стараясь не смотреть на его профиль. – Фонд редких книг, доступ к международным базам данных… В общем, гордость института.

Давид кивнул.

Никаких сальных улыбочек, никаких намеков.

Его лицо было серьезным, даже немного скучающим.

– Обновление фонда когда было последним? – спросил он, глядя поверх моей головы на пыльные стеллажи.

– В прошлом году. Грант Министерства.

Он хмыкнул.

Просто хмыкнул, но в этом звуке было столько красноречия! Словно он сказал: «Понятно, Алиса. Вы тут выживаете на подножном корму, а я привык к шведскому столу».

И знаете, что самое ужасное?

Меня это заводило.

Этот его снобизм. Эта профессиональная отстраненность.

Я шла рядом и чувствовала себя полной дурой.

Пять минут назад в аудитории я готова была отдаться ему на столе, а он… он просто работает. Он думает о бюджетах, о лекциях, о науке.

А я думаю о том, как бы выглядели эти серьезные губы, если бы они шептали мое имя, а не спрашивали про финансирование.

– А это Анатолий Борисович, – я затормозила у кафедры философии, где наш местный «Сократ» пытался починить кофемашину. – Заведующий кафедрой.

Анатолий Борисович – мужчина хороший, но в его бороде вечно застревают крошки, а пиджак пахнет нафталином. Увидев нас, он расплылся в улыбке, обнажив желтоватые зубы.

– О-о-о! Наша звезда! – он кинулся жать Давиду руку. – Читал ваши статьи, батенька, читал! Спорно, конечно, про детерминизм, но свежо!

Я замерла, ожидая, что Давид сейчас вежливо пошлет его куда подальше своим интеллектуальным авторитетом.

Но Островский остался невозмутим.

Он пожал потную ладошку философа своей мраморной рукой.

– Наука – это поле для споров, коллега, – ответил он ровно. – Рад, что моя работа вызывает дискуссию.

Он был вежлив.

Идеально, стерильно вежлив.

Как дипломат в стране третьего мира.

И от этого контраста – мой потный, суетливый коллега и этот монумент спокойствия – мне захотелось взвыть.

Почему вокруг меня одни… обычные мужчины?

Почему этот экземпляр – один на миллион?

Мы двинулись дальше.

– Кафедра лингвистики, – я указала направо.– Лаборатория когнитивных исследований, – налево.

Давид задавал вопросы. Много вопросов.

– Какое оборудование используете для ЭЭГ?

– Сколько аспирантов на потоке?

– Есть ли у вас этический комитет?

Он не смотрел на мои ноги. Он не смотрел на мою грудь, которая вздымалась от быстрой ходьбы (я еле поспевала за его широким шагом). Он смотрел на стены, на расписание, на оборудование.

Для него я была функцией.

Говорящим навигатором.

«Ну же, посмотри на меня!» – кричал мой внутренний голос. – «Я тут, я живая, я пахну твоими любимыми духами (я читала в интервью, что тебе нравится сандал)! Хватит спрашивать про смету!»

Но он не смотрел.

И это игнорирование действовало на меня хлеще любого флирта.

Это была пытка равнодушием.

Я чувствовала себя невидимой, и от этого мне хотелось сделать что-то безумное, чтобы он меня заметил. Громко рассмеяться? Споткнуться? Уронить папку?

Мы подошли к лестнице.

Лифт у нас, как водится, не работал («Профилактика», – гласила табличка, висевшая там со времен перестройки).

– Нам на четвертый. Придется пешком.

Давид лишь кивнул и легко взбежал на первую ступеньку.

Я поплелась следом.

И тут мне открылся вид.

Ох, девочки.

Вид сзади.

Брюки сидели на нем идеально. Когда он поднимался, мышцы бедер напрягались под дорогой тканью. Я видела, какая у него мощная спина, как двигаются лопатки под пиджаком.

Я шла сзади, уставившись на его задницу, как маньяк. Я буквально гипнотизировала его ягодицы.

«Алиса Викторовна, кандидат наук, 32 года. Диагноз: спермотоксикоз в терминальной стадии».

– Вы не устали, Алиса? – он вдруг остановился на пролете и обернулся.

Я чуть не врезалась в него носом.

– Нет! – выдохнула, хотя дыхание сбилось к чертям (от вида, а не от лестницы). – Спорт – это жизнь.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

Солнце из окна падало на его лицо, делая глаза почти янтарными.

– У вас пульс частит, – заметил он спокойно. Без улыбки. Просто констатация медицинского факта. – И щеки красные. Вам бы кардио проверить.

Он развернулся и пошел дальше.

Кардио.

Он думает, мне нужно к кардиологу.

А мне нужно к психиатру. Или в секс-шоп. Или в монастырь.

– Давид Александрович, – я решила перехватить инициативу, пока окончательно не превратилась в лужицу. – А почему вы вообще согласились к нам приехать? У вас же… уровень другой. Лондон, гранты. А тут мы.

Он остановился у двери ректората. Положил руку на ручку двери.

Его пальцы.

Снова эти пальцы.

– Иногда полезно спуститься с небес на землю, Алиса, – ответил он, не глядя на меня. – В стерильных лабораториях скучно. А здесь… здесь есть жизнь.

Он открыл дверь.

– После вас.

Я прошла мимо него, едва не касаясь плечом его груди. Меня снова обдало его запахом.

«Здесь есть жизнь», сказал он.

Надеюсь, он не имел в виду ту самую жизнь, которая сейчас бурлила в моем нижнем белье и стучала в висках молотом.

Потому что если он приехал искать «жизнь», то я – самый живой экспонат в этом здании.

И самый опасный.

***

Мы подходили к административному крылу.

Я молилась всем богам, известным науке (и даже парочке языческих), чтобы мы прошли этот участок тихо и без жертв.

Я надеялась проскочить мимо кабинета Кати незамеченной.

Наивная.

Катя обладает встроенным радаром на сплетни и красивых мужиков.

Она материализовалась в коридоре, как джинн из бутылки, только вместо волшебного дыма её окутывал аромат ванильного латте.

В руках – стопка папок, на губах – ярко-красная помада, в глазах – священный ужас пополам с восторгом.

Она увидела нас.

Точнее, она увидела Его. Папки в руках опасно накренились.

– О господи… – выдохнула она так громко, что пара студентов обернулась. – Это же он!

Я зажмурилась.

«Нет, Катя, нет. Просто пройди мимо. Сделай вид, что ты несешь секретные документы в Пентагон. Не останавливайся».

Но Катя уже неслась к нам, цокая каблуками, как радостный пони.

– Алиса! – завопила она, игнорируя субординацию. – Ты почему молчала?! Это же Давид Островский! В живую!

Давид остановился.

Он посмотрел на Катю с вежливым, но слегка ошарашенным интересом, как смотрят на говорящего попугая в зоопарке.

– Добрый день, – произнес он своим бархатным голосом.

Катя чуть не выронила папки.

Я видела, как у неё расширились зрачки.

Ну всё, подруга поплыла. Добро пожаловать в клуб.

– Познакомьтесь, Давид Александрович, – обреченно сказала я, желая провалиться сквозь паркет прямо в подвал к крысам. – Это Екатерина, наш методист. И моя… коллега.

– Очень приятно.

– А уж мне-то как приятно! – выпалила Катя, сияя как начищенный самовар. – Вы не представляете! Мы тут все ваши фанаты, но Алиска… Ой, то есть Алиса Викторовна… Она же ваша главная поклонница!

Мое сердце остановилось. Потом сделало сальто и рухнуло в пятки.

«Замолчи. Умоляю, замолчи. Я куплю тебе те туфли, только заткнись».

– Правда? – Давид медленно повернул голову ко мне. – Поклонница?

– Ой, да не скромничай, Лис! – Катя махнула рукой, окончательно забивая гвоздь в крышку моего гроба. – Она ваши лекции ночами смотрит запоем! Я к ней как ни приду, у неё вечно ваш голос из ноутбука. Она знает все ваши теории наизусть! Даже цитирует иногда, когда выпьет… ой.

Катя прикрыла рот ладошкой, осознав, что ляпнула лишнее. Но было поздно. Информация ушла в эфир.

Я стояла красная, как помидор, и мечтала об инфаркте. Мгновенном и безболезненном.

Давид смотрел на меня.

Теперь в его взгляде было не просто вежливое равнодушие. Там было искреннее, неподдельное удивление. И, черт возьми, довольство.

– Вот как? – протянул он, и уголок его губ дрогнул. – Не знал, что у меня такая… преданная аудитория среди преподавательского состава. Значит, слушаете мои лекции по ночам, Алиса?

Он выделил “ по ночам”. Или мне показалось? Нет, не показалось. Этот гад издевается. Я нервно поправила очки, пытаясь собрать остатки достоинства в кулак.

– Екатерина преувеличивает, – мой голос звучал тонко и неубедительно. – Я просто слежу за современными тенденциями в нейробиологии. Это… профессиональный интерес. Исключительно для повышения квалификации.

Я метнула в Катю взгляд, обещающий ей медленную и мучительную смерть.

Подруга, поняв, что натворила, бочком-бочком начала отступать к своему кабинету.

– Ну, вы тут общайтесь, повышайте квалификацию, а я побежала! Отчеты не ждут! Было приятно познакомиться, Давид… Александрович! Вы супер!

Она испарилась, оставив меня один на один с хищником, который только что узнал, что жертва сама лезет к нему в пасть.

Давид сунул руки в карманы и шагнул ко мне. Ближе. Еще ближе. Зона моего личного комфорта была нарушена и растоптана.

– Профессиональный интерес, говорите? – он чуть склонил голову набок, изучая мое пунцовое лицо. – Похвально. Редко встретишь такую тягу к знаниям.

Я молчала, глядя в пол.

Чувствовала себя школьницей, которую поймали с сигаретой.

– А скажите, Алиса, – его голос стал вкрадчивым, мягким, усыпляющим бдительность. – Раз уж вы так глубоко погружены в тему… Вы видели мой вебинар из Цюриха? Тот, что про влияние кортизола на принятие решений у приматов? Кажется, это был май двенадцатого года. Очень спорная…

– Это было в Женеве, – выпалила, резко вскидывая голову. – И не в двенадцатом, а в четырнадцатом году. И речь шла не о приматах, а о грызунах. У приматов другая корковая структура, вы сами говорили, что переносить эти данные некорректно.

Слова вылетели пулеметной очередью. Я замерла с открытым ртом. Тишина.

Я только что перебила мировую звезду.

Я только что поправила его, как нерадивого студента.

И я только что расписалась в том, что знаю его биографию и труды лучше, чем он сам.

Давид медленно, очень медленно улыбнулся.

Это была не дежурная улыбка. Это была улыбка кота, который поймал мышь и теперь собирается с ней поиграть.

– Женева. Четырнадцатый год. Грызуны, – повторил он тихо, смакуя каждое слово. – Вы абсолютно правы.

Он сделал шаг вперед, нависая надо мной.

– Вы меня поймали. Надо же… Какая внимательность к деталям. Я впечатлен.

Он специально.

Он, сукин сын, специально ошибся, чтобы проверить меня. Это был тест. И я провалила его с треском, сдав себя с потрохами.

– Я… у меня просто хорошая память.

– О, я не сомневаюсь, – он смотрел мне прямо в глаза, и мне казалось, что он видит не только мою память, но и ту папку на моем ноутбуке, и мои сны, и то, что сейчас происходит с моим телом под этой строгой юбкой. – Память у вас, отличная.

Он подмигнул.

Мне показалось? Нет? Профессор Давид Островский, светило науки, только что подмигнул мне в коридоре провинциального вуза?

– Идемте дальше, Алиса, – сказал он бодро, разворачиваясь к лестнице. – Вы мне еще столовую не показали. Я вдруг… проголодался.

Господи, спаси меня.