Читать книгу Разорение Лангедока - Группа авторов - Страница 3

Мое сопротивление заставило Мердена побагроветь. Что бы ни встрепенулось в нем от моих телодвижений, доспехи, как я уже упоминала, висели на Ублюдке тяжким грузом. Я не раз видела, что происходит с жеребцами, когда кобылы холодно встречают их домогательства: восставшая было плоть опадает, причем времени на это нужно не больше, чем на то, чтобы сжечь короткую свечку; плоть же под кольчугой и столько-то не продержится.

Мужчин я толком и не видела, исключая тех, что протискивались ко мне поближе, но и они представали перед моим затуманенным взором настолько нереальными, что казались множеством чертей с остроконечными хвостами и вилами. Самый голый из них умудрился не снять шлем с головы, а некоторые сбросили лишь кольчуги, не расставшись с поножами, – будь те из кожи или из железных колец.

Я не опускала глаз, чтобы определенные части этих скотов не оживились под взглядом молодой девушки и не поднялись так же быстро, как тесто на дрожжах.

Тем не менее, даже задрав подбородок повыше – назло Мердену, – я не могла не заметить шевеление плоти в волосах на животах мужчин. В отличие от женских, мужские тела покрывала густая шерсть, а на плоти некоторых я углядела следы крови, причем явно не собственной. Поначалу на мельнице было человек пятьдесят, батюшка сократил их количество, но подошли новые воины, и женщин на всех определенно не хватало. У мальчишек из заводи достало ума попрятаться, а как только бандиты наткнулись на батюшкино вино, они занялись, как я уже говорила, нашими овцами, козами и даже курами, причем проделывали с ними такое, что относящийся с почтением к животным и пище христианин не смог бы не только представить себе, но и поведать об этом не шепотом.

Эти чудовища не удовлетворялись женщиной как единым целым, даже если тело ее, расставшись с душою, находилось полностью в их власти, – нет, они копошились среди ее истерзанных останков и изливали свою похоть в рваную плоть и вывороченные внутренности. В матушкиных покоях обнаженная сущность крестового похода – гнусная и грязная от начала и до конца – предстала передо мною так же, как и значительное количество не менее обнаженных, гнусных и грязных крестоносцев. Все происходящее вызывало тошноту. Скоты, собравшиеся под нашей крышей, пререкались над половиной Колючки, почти изжаренной к тому времени, входили в тело несчастной Одноглазки по двое и по трое, используя даже пальцы мертвой девушки; дрались за то, чтобы провести руками вдоль матушкиного позвоночника или охладить ладони в сгибе ее колен, а потом погрузиться в тепло подмышки Констанс де Кулобр, – неужто в Париже не учат анатомии?

Вы можете подумать, что я слишком подробно останавливаюсь на этом кошмаре, фраза за фразой вскрывая суть происходящего, но умоляю вас, наберитесь терпения и помогите мне примириться с ее ужасом. Смотрите на сцены насилия – да не быть им больше никогда, – как на расписную вазу, разбившуюся в момент падения, но терпеливо и с болью воссозданную в повествовании тем, кто собирает ее кусок за куском, скрепляя их клеем расплавленных конских копыт или вязкой сосновой смолы.

Как же мой разум воспринял все творившееся? Однажды я видела, как молодая курица вышагивала по двору, ведя за собою дюжину своих только что вылупившихся цыплят, а за ними, сопя, следовала одна из наших свиней. Эта свинья, гроза птичьего двора, заглатывала птенцов одного за другим. Жалобно пища, они попадали прямо к ней в желудок, пока не исчезли все до последнего и не начали перевариваться, все еще взывая к своей ничего не подозревающей матери. Курочка обернулась, когда свинья схватила последнего цыпленка, как раз вовремя, чтобы услышать, как хруст и чавканье заглушили его писк. Шок не позволил бедной матери сразу помешаться с горя. Ее вселенная исчезла в катаклизме, и несчастной осталось лишь кружить на месте, изумленно оглядываясь. До конца жизни бедняжка так и не пришла в себя. Представьте, что эта курочка – я, но тогда я лишь видела это, а теперь переживаю все в одиночестве.

На этот раз пришел наш черед сыграть в куриц и цыплят; мои родители, я, наши служанки – все получили роли в этой игре. В каком спокойствии мы пребывали, в какой самонадеянности! Мы никогда не думали, что в наш мир могут ворваться свиньи – не домашние свинки, а целое стадо диких кабанов, чтобы выпить нашу кровь и растоптать нашу уютную жизнь своими острыми копытами.

Я позабыла про острые копыта наших убийц чуть ли не в тот самый миг, как увидела их в действии, – от ужасов, творящихся вокруг, разум наш спасает себя лишь благодатным забвением. Кабаны и свиньи, как выясняют крестьянские дети, на свою беду оказавшиеся в гуще стада, – это не знающие пощады клыкастые челюсти и безжалостные копыта. Крестоносцы оказались ничуть не лучше.

Они столпились вокруг Мердена де Монфора, предлагая в помощь острые копыта, если это может помочь ему справиться со мною, тем самым напомнив мне о том, что разум мой отказывался осознавать, справедливо выделив как самый жуткий кошмар, наполнивший эти последние минуты.

Колючка, Одноглазка и Констанс де Кулобр были замучены и погублены в лучших традициях этих извергов и палачей, но ни одну из них не лишили жизни с таким звериным безразличием, как Мари-Виз. С остальными обошлись так, как могли бы ожидать женщины, оказавшиеся в подобных обстоятельствах, – то есть практически как с животными, попавшими на бойню, но тем не менее как с живыми тварями. Удар кинжалом, вышибание мозгов, удушение – все это иллюстрирует насущную необходимость лишить жертву жизни, которой та обладает, прежде чем отдать ее на потеху мучителям.

С Мари-Биз они и этим себя не утрудили. Одни носили башмаки, подбитые железом, другие – на деревянной подошве, третьи – какие-то сапоги для верховой езды. Никто, я полагаю, не носил полосок стали ниже щиколоток, что как раз входило в моду, и только у Мердена были новые кольчужные чулки. Снять обувь при общении с Мари этим скотам и в голову не пришло. Четверка за четверкой они творили свое гнусное дело среди навоза, на забрызганных кровью камышовых циновках, и на этот раз им удавалось обходиться без ссор. В то время как один насиловал ее, двое держали Мари за ноги, третий – одной ногой стоял на ее голове, а другой – на шее. Затем следовал шаг вниз, шаг вверх, и роли менялись. Я думаю, что Мари умерла очень быстро, но они и не заметили этого.

– Старая развалина! – фыркнул Мерден, увидев, что жизнь покинула ее, как покинула уже и Констанс де Кулобр, которая вообще не выносила, чтобы какие-нибудь ноги находились в непосредственной близости от нее, тем более если они принадлежали мужчине. – Старая развалина, – повторил мой властелин. – Эти малышки из Сен-Тибери слишком зажились на свете – все, кроме тебя, неугомонная моя.

Мари-Биз и действительно была самой старшей среди нас, старше, чем мадемуазель из Кулобра: в свои тридцать четыре она на год отставала от почтенного возраста матушки. Таким образом, можно считать, что она умерла от старости, если наряду с этим допустить, что мужчина, вставший на твой рот или на повернутую вбок голову, в немалой мере ускоряет процесс дряхления. Бедная Мари-Биз! Кухарки должны быть впереди своих лет, потому что в их горшках нет места для завтра, – там лишь тысячи воспоминаний минувших дней: бобы к прошлому Рождеству; дикий чеснок, все еще свежий с пасхальной недели; бабушкин секрет добавления меда в белый пряный соус; уксус для маринования свинины и сопутствующее этому стихотворение, в котором каждому кусочку посвящалась отдельная строфа. Мари не являлась исключением. Когда она пришла к нам, у нее и имени-то не было – лишь дурацкое прозвище Каракатица. Матушка сочла его совершенно неподходящим для кухарки в своем доме, и батюшке пришлось окрестить девушку Мари – в честь святой Марии Магдалины, прибавив к имени словечко «Биз», что означает «поцелуй». Если матушка оказывалась поблизости, «Биз» значило «холодный ветер». Батюшка утверждал, что оно действительно могло иметь и этот смысл, но только не рядом с ним, ибо близость батюшки никого не оставляла холодным. И вот ее больше нет. Даже самый пьяный из ее палачей понимал, что она умерла. В живых не осталось никого, а тела не окоченели лишь благодаря жарко горящему огню. Пресытившись насилием, эти, с позволения сказать, воины стали играть мертвыми телами, как тряпичными куклами, перебрасывая их туда-сюда, подпирая одно тело другим и издевательски гогоча, когда те падали. Они нарядили останки в обрывки платьев и тряпок, которые сумели отыскать, и украсили камышом и перьями. Обуглившееся тело Колючки они использовали как подпорку для груды истекающей кровью плоти, плоти моих подруг, служанок нашей семьи, которые лежали в куче, как фазаны, набитые удачливым лучником. Прогоревшая насквозь Колючка сломалась, но зрелище это отбило аппетит лишь мне одной, – подонки продолжали забавляться.

В своих развлечениях они дошли до того, что усадили на место матушки ее тело, начинающее костенеть, напялив на него какую-то одежонку и украшения, вытащенные из ее корзинки. На матушке болталась накидка, разорванная сверху донизу – они не хотели лишить себя повода посмеяться, – а капюшон ее спускался на лицо, скрывая молчаливое презрение, ибо глаза матушки были открыты, а этим подросткам в мужском обличье не хотелось чувствовать на себе ее взгляд, надменный даже в смерти.

Потом в дом отовсюду слетелись мухи и прочая нечисть, если только эти негодяи сами не превратились в мерзких кровососов. Нет, вихрящиеся в танце радужно-зеленые навозные мухи и жирные янтарные оводы с побережья не были оборотнями.

Как же быстро донеслась до них весть о нас, но плоть есть плоть, и не важно, чья она – женская или беличья. Она могла быть моей или кобылы в родовых схватках – мухи не видели разницы. Эти невоспитанные недоумки распахнули двери настежь, и запах крови растекся по всей округе. Он привлек ворон, которые сперва скромно усаживались на стропила, а потом мягко слетали с них, чтобы выклевать глаза, столь дорогие моему сердцу. До этого я никогда не видала в доме ни ворон, ни сорок, ни галок. Они – враги живых и проклятье для мертвых.

Мухи донимали и кусали эту пьяную ораву и, естественно, восторга не вызывали. Зато вороны пришлись всем явно по душе – негодяи распевали песенку про них, каркали во весь голос и кривлялись в вороньей пляске. Взмахивая руками, как крыльями, а потом вместе с воронами терзали тела, допившись до того, что не могли больше танцевать. Потом, как мне кажется, они пели про ворон, называя их воронами, что для меня одно и то же, как, впрочем, и грачи и галки, – слишком уж похожи на проклятия пронзительные крики этих птиц.

Вы спросите, каким образом пятьдесят человек могут беспрепятственно сотворить столько зла? Я открою вам простую истину. Для наших мест пятьдесят человек – это целая армия, особенно если они берутся за дело трезвыми. Пятьдесят человек, не упившихся до того, чтобы вываливаться из седел, могли бы завоевать даже Тулузу, займись они этим в праздник или даже после полуденной трапезы. Никто бы и не проснулся, чтобы остановить их, вернее, никто, кроме женщин, да и те вскоре поняли бы, что лучше им не вмешиваться в дела мужчин, разъезжающих в стальных шлемах с факелами в руках. То, что произошло в Сен-Тибери среди бела дня, явилось прекрасной иллюстрацией к вышесказанному. Но это – далеко не все, что судьба уготовила мне, и захвативший меня Ублюдок сгорал от нетерпения продолжить урок.

Для того чтобы утихомирить раскаленных насилием мерзавцев, требуется не только хитрость, но и сила воли, но, должно быть, выродок решил, что момент назрел. До этого он лишь нашептывал мне на ухо – теперь же голос его зазвучал во всю силу:

– Прекрасно, храбрецы мои, отлично сработано.

Ни один не ответил ему или не собирался отвечать. Храбрецы уже накаркались до умопомрачения, и вино не умещалось в их желудках.

– Что-то я проголодался, глядя на вас, люди из Медона и с островов. А теперь уходите отсюда – де Монфор желает попировать в одиночестве.

Он держал меня сзади за плечи, выгнув их к себе, как будто собирался переломить меня, словно цыпленка перед завтраком.

– Если кто-нибудь еще не насытился, то займитесь делом немедленно, до того как мы начнем резать глотки. – Ему, видимо, нравилось резать глотки, даже если они давно перерезаны, а их обладатели – мертвы. – Мы искореним ересь чуть позже, когда разожжем огонь или раздуем тот, что уже есть. – Он показал на горящую лошадь и на обугленную Колючку. – Что до остального, то идите и попоите лошадей какое-то время. В общем, займите себя чем-нибудь. – Он подбодрил меня большими пальцами рук. – А пока ни слова моим братьям или еще кому-нибудь. Возможно, я останусь здесь до утра, если это придется мне по вкусу.

От слов его я слегка приободрилась, и слабый луч надежды блеснул в моей душе. Если эти мерзавцы оставят нас вдвоем, мне, быть может, удастся удрать. Он, конечно, сильнее меня, но наступит миг, когда ему придется ослабить свою хватку, – ведь даже звери меняют позы, даже кабаны со свиньями и козлы с козами.

В чистом поле мне бы не удалось удрать от всадников, а вот на мельнице я без труда спрячусь от них. Даже если они и подожгут ее – а это уж наверняка произойдет, – я притаюсь у колеса под потоком воды, где буду в полной безопасности. Лишь бы только бандиты не ослушались своего главаря и ушли.

Однако уходить они не торопились. Почувствовав вожделение, мужчины стремятся удовлетворить его как можно скорее; попытка же оторвать их от этого дела занимает гораздо больше времени, чем само дело. Эти не двинулись с места, облизывая губы и размышляя, нельзя ли поиметь еще что-нибудь, пусть даже с мертвых. Они ничего не говорили, но мысли их без труда читались по глазам. Наступит ли минута, когда и им разрешат позабавиться со мной?

Я старалась не терять головы. Здесь, в матушкиной комнате, я стояла на пороге Чистилища, у самых врат Ада. Дым смешивался с отвратительным запахом паленых копыт, горящей плоти – человеческой и лошадиной, внутренностей, крови, вороньего помета, а мухи роились над мертвыми телами такими тучами, что издали казались клубами ладана, – покуда не обдавали меня мертвой водою, с жужжанием проносясь мимо.

Высокий малый со спущенными рукавами отделился от хороводящихся вокруг мертвых тел. Лицо его было вытянутым, а нос – крючковатым, как клювы тех ворон, среди которых он кривлялся. Облизнувшись, стараясь достать языком как можно дальше, он хихикнул и выпалил:

– Вы – наш предводитель, лорд Мерден, наш хозяин и единственный командир. Среди нас нет ни одного воина, который мог бы осмелиться оспорить ваше право на эту маленькую язычницу, будь он простого звания или благородного происхождения.

Гула одобрения я не услышала – все явно ждали продолжения, напоминая мне зевак, внимающих зазывалам на ярмарке в попытке оценить остроумие их прибауток.

– Вы – наш вождь, вам и вести нас. Покажите, как это делать с девчонкой, милорд. Нацельте на нее свое орудие и научите нас пользоваться им по-благородному.

Остальные разразились криками одобрения.

– Ойль! – орали они на своем безобразном диалекте.

– Ой! Ойль! Вы – первый, милорд, а мы – за вами. Ее головка не так прочна, чтобы на ней стоять, – продолжал этот негодяй, – но мы готовы помочь и как-нибудь по-другому, вы только скажите. Ее плечики так и просят, чтобы их придавили к земле, а ручки и ножки – чтобы за них держали.

Раздавшееся в ответ ойканье, ойльканье и уиканье надо было слышать. Мною словно торговали на пиратском невольничьем рынке.

– Эта малышка – дочь благородной дамы, – заявил Мерден, – а если присмотреться, не такая она и малышка. Вы, мерзавцы, лишили меня возможности получить выкуп за ее мать, так что девчонка – моя. Мне с ней забавляться, мне и выкуп получать.

– Ваша – до утра, милорд! – выкрикнул какой-то малый с куриными ногами. – Быть первым – ваше право, а мы разыграем то, что останется.

– На палочках или соломинках, Мерден, длинных или коротких. Полюбуемся, как возьмешь ее ты, а затем…

– Затем придет и наш черед поскакать! А уж потом ты можешь получить выкуп за то, что от нее останется.

– А может, вы, благородные, и не знаете, как это делать с дамой?

Здесь они просто покатились со смеху.

– Это проще, чем с мальчиком, милорд. В том случае, если знать, что искать.

Дерзость говорившего вывела Мердена из себя. Он отпустил меня и так врезал наглецу, что тот покатился кубарем, а лицо его лопнуло от носа до уха.

Но утихомирить дружков оказалось не так-то просто. Один из них, тот самый, как мне показалось, с клювом вместо носа, который и начал все это, подскочил ко мне, вынуждая лорда Мердена вновь в меня вцепиться. Пялясь на меня так, что я смутилась, он содрал с себя одежду, обнажив при этом густые заросли волос, из которых, как голова и шея индюка из пары, торчало гнусное олицетворение его скотства. На вид эта штука казалась стертой и липкой, цвет ее включал все оттенки розового, за исключением тех мест, где она испачкалась ржавчиной от кольчуги – а может, ее покрывали веснушки, – и создавалось впечатление, что вся она чувствует себя так же неловко, как индюк, до которого наконец-то дошло, что его ощипали до последнего перышка.

Эта мерзость приближалась ко мне, сопя и плюясь, покуда Мерден не замахнулся на нее боевой перчаткой, после чего она потащила своего владельца к куче мертвых тел и нырнула в Констанс де Кулобр, которая лежала на самом верху. Вдруг мутные глаза Констанс открылись, затем открылся рот, а из него, как будто собираясь закулдыкать, полезла эта окровавленная шея или, по крайней мере, гребешок и бородка, и пока я поняла, что вижу язык Констанс, который, конечно, не в состоянии был произнести ни звука, я чуть с ума не сошла.

– Вы устыдили меня, храбрецы мои, – раздался голос Мердена. – Крестовый поход идет довольно медленно, а вы рветесь вперед. Вы не хотите, чтобы я отстал от вас, и, клянусь Девой Марией, так мы и поскачем – бок о бок и стремя в стремя, – я бы не сказал лишь: щека к щеке, потому что вы – гнусная шайка негодяев. Но сперва дайте Мердену шанс последовать примеру вон того малого, ибо сейчас я не вижу ничего, кроме его зада и яиц.

Речь Ублюдка заставила их закивать, потом засмеяться, а настоящие вопли одобрения он вызвал, когда поставил перед ними меня, сказав следующее:

– Вы хотите увидеть над ней мою раскачивающуюся задницу? Так вы ее увидите. Освободите нам местечко, и пусть кто-нибудь поможет мне расстегнуть кольчугу, в то время как остальные сдерут с девчонки одежду.

Восторженный вопль, последовавший за этими словами, распугал всю оставшуюся живность: куры слетели со стропил, те немногие лошади, которые еще не паслись на привязи снаружи, разбежались, а все вороны исчезли в мгновение ока. Что до мух, то я не обращала на них внимания – мне было не до того. Грязным лапам этих убийц на себе я предпочла бы слепней и испражнения, но лапы уже вовсю шарили по моему телу. Они же срывали одежды с остальных женщин, почему бы не сделать то же и со мной?

С того самого момента единственное, что оставалось мне, – это молчание. От мысли, что я наконец-то в их распоряжении, у некоторых, осмелюсь сказать, перехватило дыхание. Так или иначе, кричат-то обычно женщины, а я не собиралась этого делать, в чем и преуспела. Помню, в голове у меня вертелась одна-единственная мысль, да и та совершенно идиотская: я задавала себе вопрос, почему соседи не спешат мне на помощь, – ведь к этой минуте они должны знать, что происходит. С тех пор я стала свидетельницей многих случаев наподобие этого и, конечно, вполне могу ответить, почему соседи никогда не придут на помощь, даже если женщины отчаянно кричат, а животные мечутся по полям. Соседи могут перевязать раны или похоронить, но им и в голову не придет отправиться в Ад с тобой заодно.

Я же оказалась в аду. Я уже говорила, что не только домашние птицы, но и те, другие – предвестницы несчастья, разлетелись от воплей вцепившихся в меня мерзавцев. Часть моей одежды тоже слетела, ибо я вдруг обнаружила, что руки мои оголены, и почувствовала сквозняк по спине и холод под ложечкой. Я задыхалась от борьбы, вырываясь и стараясь не закричать.

Соседи все еще не подоспели…