Читать книгу Разорение Лангедока - Группа авторов - Страница 5

Я не хочу, по крайней мере сейчас, делиться с вами чувствами, охватившими меня в результате всего происшедшего, – уж слишком они горьки для того, чтобы предлагать их кому-то еще. Если и существовали какие-то реальные последствия смерти моих матушки и батюшки, а последствия эти, несомненно, существовали, то Железноликий и оба его спутника прилагали все усилия к тому, чтобы увезти меня от них.

– Мы должны ехать в Безье, – заявил Железноликий.

Он был не то демоном, не то еще каким-то исчадием Ада, и я не собиралась с легкостью соглашаться на предложение подобного существа, а потому поколебалась, прежде чем согласиться.

– Мой властелин выступал против этого крестового похода, – заметил рыцарь, как будто слова его могли все объяснить. – Поскольку его мнение не приняли во внимание, он поручил мне сообщать ему о развитии событий.

– Так вы служите одному из великих?

– Вне всякого сомнения.

– И которому же?

– Тому, чье имя не будет названо.

– Тогда назовите свое, поскольку Ферблан – прозвище, а вы, уж точно, никак не лорд.

– Я – история настолько запутанная, что в спешки и не поведать.

Больше я не слушала, – Ева, праматерь наша, вняла лживым речам незнакомца, и моя матушка предостерегала меня от подобной глупости. Я оделась быстро и тщательно соответствующим для путешествия образом, после чего сложила в сумку кое-какую одежду – получше той, что была на мне, и поскакала через луга за своими спутниками.

На Нано я сидела по-мужски, ибо как говорил мой батюшка: «Лошади вечно норовят спариться, а посему легче ездить на мерине. Как только они начинают громоздиться друг на друга, ты оказываешься в дурацком положении, сидя на жеребце, и в еще более дурацком – сидя на кобыле, в особенности по-дамски. Так что выбери кастрированного самца и будь уж с ним, беднягой, поласковей». Пользуясь возможностью, я скакала, как всегда высоко подоткнув нижнюю юбку и платье, не надев нательной рубашки, что сделала бы, отправляясь с визитом к людям с положением. Для того чтобы откровенность зрелища не смутила чужеземцев, я, подобно крестьянкам, накрутила на ноги обмотки, отличавшиеся от обыкновенных разве что количеством и качеством ткани. Они спускались ниже щиколоток и исчезали в башмаках. Я говорю «не смутило чужеземцев», имея в виду «не смутило врагов», поскольку наш народ привычен к таким вещам. Если кто-то из местных крестьян сможет позволить себе вторую лошадь, – а на это способны далеко не все, – такая глупость, как покупка дамского седла ему и в голову не придет, хотя, приобретая животное, он рассчитывает, что его женщины будут ездить на нем. Если мужчина из долины Эро видит женские ноги, он разбавляет впечатления очередным глотком вина и заставляет себя думать о чем-нибудь другом. В базарный день ноги кишмя кишат, и среди них немало голых, хотя матушка сроду не позволяла мне оголять свои. С точки зрения крестоносцев, было бы глупо предположить, что у меня вообще есть ноги, ибо обычно считается, что у женщин их нет, но я, полностью униженная и только-только не изнасилованная, испытывала странное чувство бравады. Кроме того, меня сопровождал эскорт демонов, и среди них по меньшей мере один лучник.

Я не стала собирать волосы на затылке, как надлежит взрослой женщине, а просто распустила их, как девочка, хотя больше не чувствовала себя таковой. Я путешествовала вместе с Железноликим, который, возможно, был сделан из олова, ибо «Ферблан» значит «олово», и с его Немым и Горбуном, описания которых служили им именами, так что какие уж тут условности.

Действительно ли я верила, что они демоны? Я и думать об этом забыла, как только поняла, что мы следуем извилистой тропкой в Безье, а не прямой – в преисподнюю. Предвечернее солнце пекло не так, чтобы вызвать помрачение рассудка. Все, что могу сказать о них, – это то, что обыкновенными людьми их не назовешь. Обычные люди пахнут, и главным образом обыденностью. Однако пока я скакала с ними, – часто колено к колену, – мне не удалось унюхать ничего подобного. Мои ноздри улавливали ароматы алтея, шиповника, щавеля, а потом, когда мы продирались сквозь заросли можжевельника и инжира, – запах хвои и ягод.

Человеческих запахов я не ощущала. К этому времени от раны Железноликого должно бы исходить страшное зловоние, вызывающее тошноту у всех, кроме слепней и мясных мух, однако нога его пахла скорее виноградом, чем запекшейся кровью, как будто в жилах его тек сок.

Кто-то из моих спутников пользовался удушливыми испанскими благовониями, которые изготовляются цыганами для неверных. Подозреваю, что это был Немой, бедный маленький содомит, который не переставал улыбаться мне и оказывать другие знаки внимания. Он сосал лакрицу и жевал гвоздику, чтобы сохранить зубы.

Оставить волосы распущенными – совершенно идиотский поступок с моей стороны, и его не оправдать даже тем расстройством, в коем я пребывала. Наша тропка постепенно сближалась с построенной чародеями старой каменной дорогой, по которой шли крестоносцы, хотя и петляла пока по менее открытым местам. Заслышав трубы и тяжелую поступь закованных в железо коней, мы поспешили выбрать более безопасное направление.

Этот новый путь вел к лесу, что окаймлял римское водохранилище, превратившееся со временем в заброшенный солончак. Не успели мы сделать и пару шагов под сенью деревьев, как оказались в кольце всадников. Большинство из них уже спешились или спали в седлах, но некоторые были начеку и тотчас же окликнули нас. Ко мне сразу же потянулось множество рук, а Нано схватили за уздечку, словно он – лодка, в которой я дрейфую по течению.

– Я – на службе у легата, – солгал Железноликий. – Я еду вместе с Арнольдом Альмариком, посланцем папы.

Он отцепил пальцы воина от поводьев моего коня.

– В таком случае ты ближе к передовым позициям армии, чем любой из священников, которых мне доводилось встречать в своей жизни.

Воины громко расхохотались. Я не смеялась и не собиралась делать этого с крестоносцами.

– Я – не священник, – прокаркал Железноликий; его пеликаний голос напугал их, – хотя и ношу оружие именем папы Иннокентия, как, полагаю, и все вы.

– А это что за метелка?

Я надеялась, что Железноликий придумает что-нибудь более уважительное, чем назвать меня своей дочерью.

– Это – моя жена, – не моргнув глазом заявило Его Бесстыдство.

– Ага, жена, которая разъезжает тут с распущенными волосами? И ты позволяешь этой маленькой Молли ходить растрепой, словно она – простолюдинка или какая-нибудь городская шалава, и позорить тебя?

– Она в трауре. Бубонная чума только что унесла жизнь ее родителей.

Железноликий потянулся к шлему, будто бы собираясь снять его.

– Я и сам еще весь в пятнах, а то открыл бы лицо.

Слова эти заставили крестоносцев отпрянуть.

– Ладно, мне не к спеху искать бубоны у нее между ног, – пробормотал их предводитель. – Да и у тебя тоже.

Немой беззвучно захихикал, что напугало их еще больше.

– Прощай, англичанин, – произнес Железноликий. – Манер тебе хороших, а к ним – хоть парочку зубов.

Они расступились, и мы миновали их лагерь без дальнейших переговоров.

– Я вам не жена, – заявила я Железноликому.

Ему было не до этого.

– Войско рассеялось по всей округе, – заметил он. – Если мы продолжим наше путешествие и вечером, то, без сомнения, вновь наткнемся на них. Посему нам должно отдохнуть, тем самым дать им время собраться в одном месте.

– Я – вам не жена.

– Да и я не из тех, кто женится, так что можешь не занимать себя размышлениями на эту тему. А если бы мне и пришло в голову связать себя узами брака, я бы уж взял на себя труд подобрать кого-нибудь постарше твоих четырнадцати.

Железноликий ошибся на пару лет, о чем я и не преминула ему сообщить.

– Тогда кого-нибудь не с куриными мозгами, – парировал рыцарь.

Он указал на одно из тех разбросанных по всей округе сооружений, что остались нам от вестготов. Они представляют собой округлые каменные ульи, каждый – с каморкой внутри. Диаметр каморки едва превышает рост высокого мужчины, хотя выпрямиться в ней ему бы не удалось.

– Остановимся здесь, – сказал Железноликий. – В народе считают, что они не то волшебниками построены, не то с луны свалились. Ни один крестоносец, будь он самый верующий христианин, нас тут не потревожит. А если кто-нибудь, проходя мимо, услышит голоса или флейту Немого, то подумает, что мы – гномы или, наоборот, великаны.

– Я не собираюсь делить сей свинарник с тремя мужчинами, – воспротивилась я. – Кроме того, у этих склепов только одна дверь. Если кому-нибудь взбредет в голову сунуть внутрь горящую лесину или усесться с мечом у выхода, с нами будет покончено.

– И дерзко, и мерзко, – отметил Железноликий.

– И мерзко, и дерзко, – согласился Горбун.

Немой извлек из свирели веселенький мотивчик.

– Я посплю в этой канаве, – заявила я. – Она сухая, да и крыс в ней не будет.

Я указала на серебристо-серые кольца монпелье – крупнейшей из наших ядовитых змей. Они довольно агрессивны, но не тронут вас, если вы сами к ним не полезете. Эта медленно и величаво начала свой поход вверх по канаве, а затем устроилась в ее дальнем конце, блеснув чешуей, которая по цвету не отличалась от кольчуги Железноликого.

– Смотрите, чтобы она не приняла одну из ваших конечностей за своего дружка, – съязвила я, – а то у вас и вправду появится жена.

Железноликий пребывал в дурном настроении. Себе он мог позволить говорить о женах, а мне – нет. Тем не менее я считала себя обязанной быть с ним вежливой и сердечной.

– А как вы догадались, что тот всадник – англичанин? – поинтересовалась я, чтобы возобновить разговор.

– Чтобы назвать женщину шлюхой, англичане используют лишь два слова: одно из них – «метелка», другое «Молли». А вот я назову тебя шлюхой дюжиной разных слов, если ты не заколешь волосы, козочка моя.

Мы разбили лагерь. В моем случае это значило лишь то, что я расположила свой зад на дне канавы. Я, конечно, расстелила бы плащ, но он, увы, был слишком хорош для этой цели.

Горбун достал хлеб, а Немой отправился за крабовыми яблоками, как у нас называют дичку. Вместо этого он нашел самых настоящих крабов, причем не безвкусных пресноводных из прудов, а огромных, как блюда, морских. До моря было, правда, больше лиги[10], зато повсюду текли речушки с соленой водой. Мы съели крабов живьем, сырыми, высосав плоть даже из клешней, поскольку не осмелились разжечь костер, чтобы сварить из них похлебку.

Несмотря на жару, рана Железноликого не гноилась. Прижечь ее было нечем, и я предложила воды для промывания. Немой вздохнул над моими тревогами, а Горбун что-то проворчал. Я еще раз проявила полное невежество. Демоны и живые мертвецы не чувствуют боли, – не к этому ли выводу мне следовало прийти? Железноликий еще больше смутил меня, полностью отстегнув раненую ногу, то есть он отцепил поножи от бедра и потряс ими. Внутри было пусто – ни крови, ни костей, ни плоти, ни продуктов разложения. Полы кольчуги скрывали его ногу, вернее, культю или обрубок ее. Человек, чудовище или машина, он лишился ноги отнюдь не недавно, если вообще лишался ее. Железноликий хмыкнул. Мозги, скрытые под шлемом, были не менее хитроумны, чем батюшкин мельничный механизм.

Свою вторую ногу от отцепил у колена. То ли его правая была подлиннее, то ли он делал вид, что это так, дабы обмануть окружающих.

– Приятно сбросить их после долгого дня верхом, – объяснил он, как будто эта новая загадка могла вызвать у меня что-то, кроме удивления. Рыцарь шумно отхлебнул, припав к краю своей железной ноги, явно что-то вкушая. Одобрив содержимое, он наскоро благословил его и передал ногу мне. Вся она от колена и ниже представляла собой флягу с великолепным мускатом, причем не сброженным, а перегнанным. Я захмелела просто от запаха.

Итак, он – безногий калека, разъезжающий с огненной водой для балласта, словно плоскодонка. А может, в доспехах, кроме голоса, и нет ничего? Я решила не думать больше на эту тему.

Хорошее вино, свежие крабы, хлеб, испеченный лишь день-два назад, мгновенно подействовали на меня. В это безоблачное время года сумерек нет, и темнота наступает мгновенно. Мы с солнцем ушли на покой одновременно.

Я собиралась тихо поплакать до полуночи, пока души остальных пребывают в иных сферах, но, услышав, как один сверчок заскрипел лапками, а другой – ответил ему, поняла, что должна отдаться сну.

Мои спутники сидели в некотором отдалении – уважающие мое горе и в то же время готовые защитить меня. Всхлипывая, я прочла за них, нечестивых, молитву. Я молилась о том, чтобы завтра Господь сподобил меня поласковее обходиться со всей троицей, а в особенности с Железноликим, если, конечно, суждено мне дожить до завтрашнего дня. Смерть меня больше не волновала. Я познакомилась с ней слишком близко. Если костлявая оставила меня в покое, то так тому и быть. Если же она снова придет, неся насилие и боль, то все будет кончено, и важно ли, сколько времени это займет – минуту или час? Все кончится с последней песчинкой в часах или когда догорит свеча, а боль явится всего лишь последним жестом жизни.

Молитву свою я обращала не к какому-нибудь святому, а непосредственно к Богу Единому. От молитвы я быстро перешла ко сну, который развернул передо мной волнующие картины происходящего между мужчинами и женщинами в любовном соитии. Мой сон не имел ничего общего с дневными событиями: в нем никого не пинали и не душили, в нем никто не кричал. Я слышала вздох, тихий, как свет звезды, льющийся на летние травы, видела лица, сливающиеся в поцелуе, сплетение рук и ног, обнаженных и таких прекрасных, как будто они принадлежали самим ангелам небесным. Мы с матушкой редко затрагивали эти темы. У меня совсем недавно прошли первые месячные, и она благословила меня и сказала, что недели через четыре они воротятся. Обо всем прочем я знала только со слов Мари-Биз. Поединок мужчины и женщины она считала восхитительной игрой, но говорила, что если бы батюшка когда-нибудь вступил в единоборство с женщиной, то поломал бы ее. Поэтому-то я и одна у родителей. Матушка отказалась возобновить игрища, но служанок своих тем не менее к нему ревновала.

Итак, я осталась со своими смутными от недостатка знаний снами о телах, сплетающихся в объятиях лицом к лицу, и о чувствах, которые утонченными никак не назовешь. Подобные зрелища не ставили меня в тупик, – живя на лужайке у речки, я так или иначе видела в совокуплении всех обитателей Ноева ковчега, от черепах и гадюк до нашего племенного быка Журдена, покрывающего своих подружек одну за другой. Я уже не говорю о петухах, курах и лебеде Фределоне, дама сердца которого, сумасшедшая Королева Бланш, подпускала его к себе только с одной-единственной целью.

Таким образом, хитросплетенье рук и ног в сокровенном общении не сбивало меня с толку. Когда я погружалась в навевающие томления мысли, загадку представляло выражение лиц, и в особенности женских, в подобные моменты. Во всем животном царстве самцы то утробно ворчат, пуская слюни (даже у гадюк течет гнусная жижа с запахом миндаля), то озирают окрестности в поисках соперника, врага или приятеля, который, неожиданно вмешавшись, может превратить парочку в трехногое чудо.

Что же делают при этом самки? Козы жуют крапиву, свиньи пускают слюни в помои, – не могу себе представить, чтобы матушка проделывала нечто подобное или рассказывала мне об этом. А может, ты просто смотришь вдаль? Находишь в небе звезду и следишь за ее движением или напеваешь про себя нежную песнь трубадура?

Мой сон, видимо, был прекрасен, но невозможность ответить на все порожденные им вопросы вызвала бездну тревог в моей душе. Я назвала бы его мирным лишь однажды, а именно, когда мне снились две спаривающиеся лягушки с такими сосредоточенными мордочками, как будто сам Господь призвал их к молитве. Самец взобрался к самке на спину и, устремляя взгляд вдаль, медленно раздувал свой пузырь, та же наотрез отказалась отвлечься на него или на Господа, всецело поглощенная пережевыванием пойманного ею кузнечика. Это воистину священное видение было вполне достойно канавы, в которой я спала.

И тут мой сон внезапно прервался.

Немой, освещенный светом звезд, низко склонился надо мной. Указательными пальцами он слегка сжал мою шею под мочками ушей. На какую-то долю секунды мне показалось, что он собирается придушить меня, но потом я сообразила, что это всего лишь попытка разбудить, не поднимая шума.

Двое других моих спутников уже проснулись и выглядывали через край канавы. Я подползла к ним поближе и увидела множество голых и полуголых мужчин (некоторые из них – в шлемах), вскарабкавшихся, как черепахи, друг другу на спины. Обнаженные мужчины не удивляли меня более, но, увидев, что они взгромоздились друг на друга в таком количестве, стремясь к земле в судорогах и конвульсиях стадной похоти, я не сразу сообразила, что это значит. Осмелюсь заявить, что, будучи деревенской девчонкой, я намного опередила своих спутников в осмыслении происходящего.

Насколько же пророческим оказался мой сон о лягушках! В самом начале весны, пока природа еще толком не пробудилась ото сна, можно нередко встретить подобную этой живую гору из лягушек и даже жаб. Самцы ищут самок, семя их впустую стекает на лапки, а вожделенные партнерши то ли еще не проснулись, то ли заняты своим туалетом, то ли удалились в монастырь под ближайший плоский камень.

И вдруг самцы обнаруживают, что один из них успешно взгромоздился: видят они это, слышат, осязают или просто наталкиваются на парочку в темноте, – я понятия не имею. Каждый из них соображает, что лучше стать папашей наполовину, чем совсем им не стать, и тут же прыгает, пытаясь занять свое место на башне, рост которой стремительно уменьшает шансы каждого. Порой за подобным занятием я заставала не меньше шести десятков лягушек, а служанки наши утверждали, что видели пирамиды и из нескольких сотен особей, что гораздо выше, чем они могли бы сосчитать.

Позвольте мне не заходить с аллегориями слишком далеко, тем более в присутствии стольких смердящих задниц. Истина же состоит в том, что когда пирамида распадается, а мы, женщины, то по злорадству характера, то в попытке не опоздать на завтрак, иногда ведем себя так же, часто выясняется, что внутри нее самки то и в помине нет. Все же это геометрическое построение начиналось с огромного недоразумения, когда, например, подслеповатый самец вспрыгивал на спину своего соседа или несдержанный ревнивец спешил оседлать своего дружка, мирно дремлющего на камушке. А может – и с тех пор я часто думала об этом, – самочку просто-напросто устрашает безвкусная архитектура всей конструкции, она приходит к выводу, что ей там нечего делать, выбирается из-под этих дураков и дает деру.

Так вышло и здесь.

Кто-то с блестящей кожей, поменьше ростом и еще более раздетый, чем остальные, выбрался из-под кучи лоснящихся тел и помчался прятаться в нашей канаве. Еще мгновение – и молодая женщина Колючкиных лет (то есть на год-два старше меня), задыхаясь, плюхнулась рядом с нами. Ее тело прикрывал лишь пот десятка-другого из тех ее обожателей, которым посчастливилось оказаться поближе. Она шумно отхлебывала из бутылки, что сжимала в руке.

– Ты отдаешь себя задешево, – обратилась она к бутылке, – ведь по словам моей матушки: «Проституция – работа надежная, лишь бы правильно определить себе цену».

Она сделала вид, что только сейчас заметила нас, пожала плечами и пустила бутылку по кругу.

– Без труда взяла – не жалея отдала, – заметила она. – Это еще одна присказка старушки.

Бутылка содержала довольно посредственный арманьяк, который, без сомнения, и являлся той самой пресловутой ценой. Нам удалось приложиться к нему по разику, после чего Железноликий захватил бутылку и понудил нас отползти по канаве подальше. Мы едва успели сделать это, как крестоносцы слезли друг с друга и начали перебранку.

Наш путь преграждала монпелье. Она оцепенела от холода и не могла двигаться, но это вряд ли помешало бы ей расправиться с нами, пусть даже яд ее и находился в задних зубах.

– Дайте-ка я, – прошептала девушка.

Она обогнала Железноликого, который определенно испытывал трудности в передвижении ползком, так как, не имея коленей, не мог ни опираться, ни отталкиваться, и ухватила змею длиной с нее саму чуть ниже головы твердой, но нежной рукой. С тех самых пор, как первый из змеев прокрался в Эдем, обнаженным женщинам нередко удается провести его потомков. Вот и эта доверчиво прижалась к обманщице.

– Мне приходилось держать в руках мужские игрушки – и поникшие, и шаловливые, – прошептала она змее, – многие из них даже потолще тебя, но таких красивеньких я сроду не видела!

Не успела та устроиться поуютнее, как девушка швырнула ее в ночь, к своим бывшим клиентам, где жертва обмана кого-то искусала, кого-то перепугала и, безусловно, растерялась сама. Бедняги не осмелились размозжить ей голову каблуком, ибо в подавляющем большинстве были раздеты.

Вот так я познакомилась с Мамли ля Мамлон[11]. Мне показалось, что я сразу же разгадала ее сущность. Она походила на Одноглазку и Колючку с большой долей мудрости Мари-Биз, что помогало ей ярче воспринимать жизнь. Лишь по прошествии какого-то времени я обнаружила в ней некоторые черты Констанс де Кулобр и даже самой матушки. Это случилось через день-два, когда я повзрослела еще больше.

До рассвета мы не могли ускользнуть от этих бесчинствующих крестоносцев, потому что не видели дороги, а путешествие после восхода солнца осложнялось множеством других проблем.

– Поездка в сопровождении девственницы и блудницы, – пояснил Железноликий, – поневоле задерживает воина, даже такого непобедимого, как я, ибо он вечно занят защитой чистоты одной и сбором денег за услуги другой.

Горбун посчитал эти слова блистательной шуткой, а мы, женщины, смеяться над ней не стали. Немой же просто взвел свой арбалет, корча при этом рожи ослику, только что выбравшемуся из лесной чащи, где он притворялся оленем. Зловонные ветры, испускаемые им, дополнялись напыщенным видом, а его глазницы торчали выше ушей. Мамли объяснила, что ослик принадлежит ей.

Мы не сразу нашли место, где оставили лошадей, а поиски одежд ля Мамлон отняли столько времени, что в нас закралось подозрение, что она путешествовала вообще без них. В конце концов я достала ей из сумки мантилью и нижнюю юбку.

– Теперь мы подруги! – воскликнула она, оттирая свои залапанные груди. – Ведь подарки от мужчины – просто плата, подарки же от женщины, в особенности от тебя, – дело иное. Ничто в этой жизни, включая поцелуй мавра, не касалось моего живота нежнее, чем твоя юбка.

Ни матушка, ни Констанс де Кулобр никогда не говорили подобным образом и, возможно, даже и мнения не имели по этому поводу. Я попыталась узнать мою новую приятельницу поближе.

– Зачем ты лежала под всеми этими мужчинами? – поинтересовалась я.

– Да я этим живу.

– А почему они сбились в такую кучу?

– Во-первых, они напились, а во-вторых – торопились.

– И сколько тебе заплатили?

– Они оставили мне жизнь. Зачастую это – лучшее, что ты можешь получить от солдата.

Новоприобретенный собственный опыт заставил меня согласиться с ней.

– Назови мне свое имя, – попросила я. – Свое настоящее имя.

– Некогда мне припоминать его. Я сейчас даже думать толком не могу.

По мере знакомства с Мамли я обнаружила, что у нее вечно нет времени толком подумать. Она нередко мечтала, изредка размышляла, но вот думать… Только не Мамли. Такой подход делал ее философом, и, как большинство философов, она часто ошибалась.

Тем не менее ее рассуждения всегда забавляли. У меня, как можно предположить, были и свои мысли, но ход их нарушался, когда я слышала, что она отвечает на некоторые вопросы Горбуна.

– Чем отличается шлюха от наложницы? Некоторые говорят, что разница – в количестве букв, а некоторые – что она в продолжительности услуг. Я же скажу тебе, что разница – в деньгах. Шлюха получает гроши, а та, другая – и вовсе ничего, если не считать всякие пустячки и безделушки, которые умная девушка и сама стянет в любое время.

– Допустим, что мне понадобятся твои профессиональные услуги, – предположил Железноликий. – Сколько бы ты взяла с меня?

– Нисколько, – отрезала она. – Ты – друг, а другу достаточно лишь попросить об этом.

Мамли уставилась на безликую глыбу, скрывающую его голову, на металлический блеск тела, придающий ему сходство с мерзкой ящерицей…

– Конечно, как только друг попросит меня об этом, его положение в иерархии моих привязанностей заметно понизится.

Матушка согласилась бы с ней. Она всегда подчеркивала, что есть вещи, с которыми мужчины – она подразумевала батюшку – не должны приставать к женщинам.

Я обрадовалась, что ля Мамлон тоже носит волосы распущенными.

– В нашей профессии лишь сводни закалывают волосы, – настаивала она. – А я женщина, а не содержательница притона.

Своей простодушной испорченностью она походила на маленькую девочку, будучи годами, – как я уже говорила, – чуть старше меня, Одноглазки или Колючки. Правда, пухлостью она превосходила всех нас трех, вместе взятых, – возможно, оттого, что ее так часто растягивали.

Почему я путешествовала с такими людьми? Да просто-напросто потому, что больше мне путешествовать было не с кем. Знаться с матушкиной родней, Транкавелями, оказалось опасно. И с кем же мне следовало находиться, как не с моими новыми спутниками? Может быть, отправиться к батюшкиным родственникам и учиться замачивать горох?

Словно отвечая на мои самые мрачные мысли и вопросы, Железноликий, наконец, заговорил:

– Итак, ты считаешь, что поскольку я позволяю людям называть себя Фербланом, то мой панцирь изготовлен жестянщиком? Ладно, посмотри, что носят другие рыцари. Какие-то рыболовные сети из металлических полосок и проволоки. Их кольчуги изготовлены отнюдь не оружейных дел мастерами и даже не кузнецами. Жестянщик сроду не скроил бы так паршиво. Изготовить обычную кольчугу по силам тому, кто делает уздечки. Любая женщина могла бы сшить ее, взяв в руки иголку.

– А заодно уж связать и мне какого-нибудь Ферблана, который, подобно ящерице, способен отбрасывать свои конечности, а возможно, и другие органы.

Я считала, что его доспехи – не мое дело. Единственное, что меня занимало, – это их содержимое, если оно, конечно, в них наличествовало.

– Лорд Ферблан, – издевалась я. – Лорд Оловянный! Существует ли такой человек?

Ля Мамлон устремилась к нам в попытке помирить, если можно устремиться куда-либо или кого-то помирить, сидя на пукающем ослике.

– Имена! – воскликнула она. – Что значит имя? – Она молола языком без передышки. – Женатые мужчины назовут тебя как угодно, лишь бы получить желаемое.

– Неужели и женатые ходят к тебе?

Наша блудница не уставала вызывать удивление.

– Только если жены их посылают. Когда я начала торговать собой, а это случилось, как только я перестала отдаваться из удовольствия, что произошло сразу же, как выяснилось, что никакого удовольствия в этом нет, мне дали прозвище Блят, а так в Париже называют тараканов. Мужчины любят унижать. Клиенты, чьи пальцы ползали по моему телу, звали Тараканом меня. Потом они проникались большим уважением, обращаясь ко мне – Титька, стоило им уцепиться за мои буфера. Я не позволяла называть себя другой частью женского тела, поскольку считаю, что сам Господь скроил для меня мое «о-го-го».

– Не смей говорить, что Господь создал наши срамные места, – выбранила я ее, – даже мысли такие – ересь!

– Поверь мне, цыпленок, это не совсем так, – прочти «Аве Мария» раз сто, и замолишь грешок, а сожгут-то всех Транкавелей и прочих ваших Совершенных[12] как раз за утверждение, что Сатана сотворил что-ничто в нашем мире. Исключая невезение, разумеется. Уж оно-то точно создано им. А вот «о-го-го» ему бы сроду не придумать, потому-то они его так и влекут.

Матушка никогда не пользовалась словом «о-го-го». Она предпочитала выражение «себя», произнося его особым тоном, а наряду с ним «там внизу» или просто «там». Мари-Биз называла это «о-ля-ля», но ведь кухарки все называют не так, как обычные люди, даже овощи.

Я не находила времени оплакивать подобные воспоминания. Ля Мамлон представляла собой превосходное средство от рыданий.

– А теперь… – продолжила она, но тотчас же потеряла нить повествования, ибо маленький ослик рухнул под ней, наподобие того сооружения из палок, на которых горожане сушат одежду. – А теперь меня зовут Рёва, – засмеялась она, поднимая ослика за холку.

– Это значит, что ты ревешь?

– Это значит, что я ору вовсю. Мужчинам нравится это слышать, хотя ты, Перроннель, еще мала для таких разговоров. Им приятно чувствовать себя на женщине, а не на бревне, – местным, по крайней мере. Ну а господа из Парижа и в особенности англичане скорее сыграют в это с дыркой в заборе.

Горбун рассмеялся, а Немой громко фыркнул. Даже Железноликий усмехнулся на иностранный манер. Ослик не смеялся, но выразил свое отношение отнюдь не менее красноречиво. Он засунул голову под мантилью Мамли, бывшую ранее моей, и пребывал там до конца путешествия, тем самым доказав ее утверждение о том, что даже вьючные скоты под ее юбкой чувствуют себя как дома.

Расстояние от Сен-Тибери до Безье всего несколько лиг, которые не превратить ни в пятнадцать, плывя по морю, ни в тридцать, пробираясь через горы, и меня поразило, что путешествие отняло у нас столько времени. Причина заключалась в том, что Ферблан вел нас обходными путями. В Кабриале он отправил своего Горбуна купить хлеба, а в Башелери велел Немому проделать фокус с вином, который удался на славу – здоровая винная бочка исчезла в мгновение ока, за что нас чуть не побили камнями и мы едва не лишились ушей. Когда мы направились в Сен-Жан-де-Либрон, который расположен совсем в другой стороне, я поняла, что движение наше напоминает лавирование корабля против ветра. Войско идет довольно медленно, – оно может убить все утро на поиски еды к завтраку, – но эти крестоносцы вряд ли сильно отстали от нас. Более того, они могли вновь оказаться впереди.

Наблюдая, как городские стены, ярко освещенные солнцем в течение дня, погружаются в тень с наступлением ночи, как собор из золотого жука превращается в угольно-черного, я почувствовала страх. Разве этот Железноликий Ферблан не был сам крестоносцем? Жалость ко мне помутила его разум на мгновение. Он оскорбил одного из сильных мира сего, вернее, брата этого человека, из-за паршивой девчонки, к тому же принадлежащей к семейству, сжечь которое они сюда и явились. Он наверняка уже пожалел о своем опрометчивом шаге.

Я направила Нано в сторону рыцаря, но не успела и рта раскрыть, как тот сам обратился ко мне:

– Я не горю желанием войти в Безье, и причина заключается в следующем: мне не хотелось бы появляться среди тех, кто у власти.

– А это еще почему, скажите на милость?

– Потому, что у меня с собой пергамент, который гласит, что и они и те, кто рядом с ними, будут преданы огню.

– Вы говорите так, словно уверены, что город падет.

– Ты же знаешь свой народ и видела этих. Неужели ты сомневаешься?

Самонадеянный тип. Мой родич Раймон-Роже был известным воином и охотником. Несмотря на молодость, он совершил уже столько рыцарских подвигов, что их перечень по длине не уступал знаменитому батюшкиному ремню. Я как раз собиралась выложить ему все это, но вдруг услыхала топот копыт и, обернувшись увидела на востоке тучу пыли, наводящую на мысль, что средь бела дня ночь расправила за нами свои крылья.

– Крестоносцы! – заорала я.

Их авангард приближался так быстро, что у нас не осталось шансов избежать этой встречи.

Железноликий, казалось, пришел в восторг от происходящего. Меня вновь охватил страх быть проданной врагам или преданной каким-то другим способом. Однако мой личный лгун и демон всего-навсего готовился к новым обманам, которые он, видимо, практиковал на всех без исключения.

– В толпе легко спрятаться, так что заколи волосы, Перроннель, – прошипел он.

Даже дома, где, естественно, ветер не дует, я не могу заплести косы быстрее, чем за девять минут, поэтому ля Мамлон завязала мою гриву узлом, я спрятала плоды ее трудов под капюшон, и мы поскакали навстречу головному отряду.

Железноликий держал меч перед собой как крест, вновь изображая дурацкое приветствие, которое крестоносцы позаимствовали из своих баллад. Проделывать это – сверх идиотизма, даже если меч тупой, – а в большинстве своем они таковыми не являлись – ибо крестоносцы резали себе пальцы и наносили жуткие увечья лошадям.

Он приветствовал первых подъехавших всадников по-латыни, ввиду чего его сочли священником и удержались от дальнейших расспросов. Его шлем их озадачил, и глаза некоторых из всадников светились желанием швырнуть Ферблана в пруд – вероятно, из-за того, что священников в рядах крестоносцев и так было уже больше чем достаточно. От беды, по крайней мере на некоторое время, нас спасло приближение основной массы всадников.

Возглавляли верховых сплошь именитости. Как я узнала позже, среди них находились герцог Бургундский, графы Неверский и де Сен-Поль, архиепископы Реймса, Сена и Руана и шесть епископов, – моя матушка разговаривала с людьми такого ранга чуть ли не каждый день.

Два всадника ехали отдельно от других. Один из них – тощий малый с манжетами, отделанными беличьим мехом, явно имел священный сан, доказательством которого служило его брюхо, пусть в остальном сложением он и напоминал виноградную лозу. Другой – среднего роста, лет пятидесяти на вид, был быстр в движениях и упитан. Его лицо напомнило мне кого-то – быть может, борца, побежденного некогда батюшкой.

Беличьи Манжеты заметил, кивнув в сторону Железноликого:

– Я знаю этого парня и когда-то видел его лицо, хотя теперь у него и нет такового. Он был хорошим человеком, верным кресту, пусть теперь и выглядит верхом неуклюже.

– Небось сидел слишком близко к костру? Не доверяю человеку, который разъезжает с девками и блудницами в каком бы то ни было качестве. А что до увечного, – он сплюнул в сторону Горбуна и перекрестился, – то горб – это дьявольская ноша, и ее никогда не навесят на тебя без достаточных оснований.

Я не могла достойно ответить на «девок и блудниц», не упомянув имя Транкавелей. Поэтому я поступила как ля Мамлон, то есть улыбнулась и промолчала. Однако сильные мира сего обожают демонстрировать свое величие даже перед девками и блудницами. В подтверждение этому я услышала слова Беличьих Манжет:

– Тех, кто убил моего друга Пьера де Кастельно, ждет верная смерть.

Он бросил такой взгляд на темную громаду Безье, на башнях и в бойницах которого еще играло солнце, а птицы перепархивали с места на место, готовясь ко сну, будто все это – овечьи внутренности, кишащие опарышами.

– Друга как моего, так и Господа нашего. И папского легата, проливавшего кровь свою с этим человеком.

Он еще раз отозвался о Железноликом так, как если бы дьявольское создание было подвластно смерти.

– Я понимаю, о чем вы, Арнольд Альмарик[13]. Вы считаете, что если мы перебьем побольше народу, то среди них окажутся и те, кто нам нужен.

– Нет, – ответил Арнольд. – Я не предлагаю этого, лорд де Монфор.

– Мне нужна ясность. Вы говорите от имени Господа, а я отвечаю за армию, возглавить которую не может ни один из этих слабаков.

Так значит, это и был Симон де Монфор – сводный брат, которым Ублюдок так бахвалился. Неудивительно, что лицо его показалось мне знакомым, – сходство просто бросалось в глаза.

Под «слабаками» он, очевидно, подразумевал своих именитых спутников, ибо махнул рукой в сторону головы колонны, где они ожидали его, постепенно покрываясь оседающей пылью, подобно тому, как измазанные навозом быки покрываются мухами.

– Придворные и «сорокадневники», – презрительно усмехнулся он. – Через сорок дней жены призовут их домой.

– Они уедут, а вы поджарьте побольше еретиков – и за отсутствующих.

– Когда герцоги и архиепископы отправятся по домам, они возьмут с собой и войско, и граф Тулузский опять переметнется на другую сторону.

– Но к этому времени вы уже сожрете молодого Транкавеля и не будете нуждаться в графе. Пусть вы лишитесь какой-то части армии, зато приобретете земли, которыми сможете вознаградить молодых баронов за то, что они останутся при вас.

– Это зависит от того, насколько вы верите мне, Арнольд Альмарик.

– Я верю, что вы сумеете позаботиться о себе. А верите ли вы мне?

– Верю – до заката и, быть может, еще чуть после рассвета. Никто не вызовет моего доверия на более долгий срок.

Альмарик продолжал пялиться в сторону Безье так, как будто пытался поджечь его взглядом.

– До завтра еще полно времени, – произнес он. – Мы полакомимся ими на празднике Ля-Мадлен.

– Мы можем управиться с этим за час, а можем и все лето потратить. Что-то, конечно, будет зависеть от способности этих биттеруа[14] выдерживать осаду, но главную роль, судя по моему опыту, играет везение.

– Господь пошлет его нам!

Священник пришпорил лошадь и уже не слышал, как Симон де Монфор пробормотал себе под нос:

– Человек сам кует свое счастье, а уж после благодарит за него Господа.

Ферблан, находясь среди именитостей, к которым, по его словам, принадлежал и сам, совершенно не слушал их. Его лошадь походила на ломовую, как и большинство боевых коней. Он позволил им с Нано обнюхивать друг друга, а сам спрятал лицо-маску мне в капюшон, да так и остался, подобно ослику, сунувшему голову в мешок с овсом.

Железноголовое чудовище! Сперва объявил меня своей женой, а теперь вознамерился поиграть в рождественские поцелуи!

Услышав знакомый голос, я поняла причину его поступка. Голос принадлежал Мердену. Незаконнорожденный выехал из ниоткуда и сейчас изрыгал проклятия на ухо своему братцу.

Симон не любил, когда его крыли.

– Мерден, ты глупеешь!

– Ерунда, братец.

– Перед боем это случается со многими.

Железноликий и я спрятались, как монахи на похоронах. Мерден выругался, чтобы подкрепить свой аргумент.

– Битвы не будет, братец. Мы без труда одолеем их.

– Не битва, так бойня; говорят, ты в этом мастер.

– На месте болтунов я бы поостерегся. Сам Христос наставляет меня в деяниях. А что ты, братец, сделаешь с жителями Безье?

Лорд Симон рассмеялся, словно вопрос был чисто риторическим.

– Нет, ты скажи, – настаивал Ублюдок. – Мои люди ждут от меня правды. Что ты сделаешь, как только мы ворвемся в город?

– Я предам их огню и мечу за то, что они осмелились сопротивляться. Ты знаешь законы войны.

– Ах вот как. Но они же обороняют город лишь потому, что ты объявил их еретиками, которые в любом случае подлежат сожжению.

– Я выполняю приказы Арнольда Альмарика. Будь они поумнее, давно бы уже оставили свой чудный город мне, а сами благополучно удрали. Но им не хватило на это ума, за что я благодарен Господу. Их головы – водочные бочонки, а желудки – скопище мерзости. Правда, проспиртованные, они будут лучше гореть, зато кишки их провоняют всю округу.

– Это не относится к их женщинам, Симон. Они такие нежные.

Ублюдок причмокнул, как будто посасывал инжир.

– Не изойди слюной, братец.

Подскакав к ним галопом, Арнольд Альмарик тотчас же вклинился в разговор:

– Говорите, женщины? Вам повезло, Мерден.

Он стремился сохранить мир между братьями.

– Мои отцы раскопали девчонку как раз для тебя.

Действительно, среди домишек Сен-Жан-де-Либрон пара капелланов пленила молодую девушку. Она молчала и не сопротивлялась, и святые отцы завороженно смотрели на нее. Они знали, что жить пленнице осталось недолго.

Худенькая девушка с чувственно приоткрытым ртом лицом походила на рыбу. Тело ее находилось в постоянном движении, вожделенно изгибаясь даже тогда, когда с виду казалось неподвижным. Само собой разумеется, что ни один мужчина не обратил бы внимания на лицо девушки, тело которой говорит на таком языке.

– Я знаю эту трясогузку, – прошептала стоящая рядом ля Мамлон. – Она – шлюха по праздникам, и имя ее Виолетта ля Вьерж[15].

– А разве шлюха может быть девственницей?

– В этой жизни может быть все, что захочешь, – ответила та и замолчала, дрожа от страха.

– Приступайте к обыску, – приказал Арнольд Альмарик.

Этим он дал им понять, что пора раздеть ее. Святые отцы призвали на помощь какую-то старуху, но поскольку артрит лишил ловкости ее пальцы, эти двое с удовольствием сами взялись за дело.

– Надеюсь, мы не собираемся раздевать всех еретичек подряд?

Старшего де Монфора задержка явно раздражала.

– Зачем же всех – только хорошеньких, – усмехнулся младший.

– Она вовсе не из катаров, – заметил Альмарик, – и обвиняется в колдовстве. Что ж, по пути мы должны нести очищение. Эта девчонка – могущественная ведьма.

– А вот и нет, – пробормотала Мамли. – Она просто шлюшка, которая сбегает после пары поцелуев.

Кем бы она ни была, ее вещички сшила отнюдь не Констанс де Кулобр, так что святые отцы в мгновенье ока вытряхнули девушку из одежды, – по части раздевания женщин эти священники проявили себя большими мастерами.

Тело ее оказалось безупречным, за исключением маленькой бородавки на левой лопатке.

– Это – сосок дьявола, – провозгласил Арнольд Альмарик. – Она вскармливала ребенка кровью из своей спины!

– Она девственница, – добавила старая карга, – она девственница, и это является лучшим доказательством. Ведь Сатана выбирает именно девственниц для супружества и материнства.

– В точности как Святой Дух, – согласился Ублюдок.

– Противоестественно совокупилась и противоестественно же родила.

Альмарик проверил пальцем ее девственную преграду и согласился с тем, что она не нарушена.

– Сжечь ее, – скомандовал он. – Сожгите ведьму на чистом огне и развейте пепел. А потом приготовьте мне ужин.

Он обвел суровым взглядом окружающих, как это делают все праведники. Стоя совсем рядом, я хорошо разглядела его лицо, лиловато-красный цвет которого, в особенности на носу, хотелось сравнить с цветом изюма. Кровь медленно пульсировала в его ноздрях, и казалось, что в ней извиваются червяки. Если на свете и существовал человек с червивыми мыслями, то он, несомненно, находился сейчас рядом с нами.

Испытания на ведьмовство и колдовство – милое развлечение, но слишком тяжелы для женщин. Кроме того, нельзя сказать, что все они идут на пользу подозреваемым, а особенно тем, кто невиновен. Так, например, хорошо известно, что ведьма может вытащить камень из котла с кипятком безо всякого для себя вреда. Таким образом, молодые женщины, способные на этот подвиг, совершенно справедливо признаются виновными в колдовстве. Однако никого не волнует дальнейшая судьба тех несчастных, которых оправдали. Некоторые из этих бедняжек умерли во время великого судебного разбирательства в Безье от травм, подтвердивших их невиновность. Я сама знаю одну женщину, которую изувечили так, что даже по прошествии нескольких лет ей приходится носить руку на перевязи.

По словам моего батюшки, прижигание языка раскаленной ложкой является гораздо более занятным испытанием. Поджаривание идет на пользу женским языкам, а если женщины в семье говорят несколько невнятно, то семья от этого хуже не становится.

Когда власть имущий сжигает женщину, он делает это, сидя на лошади. Именно лошадь отличает его от простых смертных, и чем реже он слезает с нее, тем лучше.

Эти крестоносцы не стали складывать костер. Они просто обрушили один из домиков, и он загорелся от собственного очага. Затем они изготовились бросить юную ведьму на бревна или же под них. Она по-прежнему оставалась голой, и ее лопатки подергивались, но в присутствии столь высокопоставленных особ никто не дерзнул совершить над ней еще какое-нибудь насилие.

– Поторопись со своим перцем, – прошипел Железноликий Немому.

От безумия он перешел к совершенной глупости. Уж не собирался ли он зажарить ее с приправами?

– Прикройте эту женщину, – приказал Симон, – пока она не заколдовала лошадей.

Стоило ему вымолвить эти слова, как несколько лошадей взвились на дыбы и сбросили всадников. Другие стали выделывать курбеты или вскидывать задом, с десяток лошадей со всадниками и без оных разбежались во все стороны. Мне потом рассказывали, что кобыла одного из рыцарей бросилась в море у мыса д'Агд, то есть за несколько лиг отсюда, и доплыла до самой Африки, где и она и всадник превратились в верблюдов, страшась того, что мавры надругаются над христианскими частями их тел. Волшебство, может, и не в состоянии передвигать горы, но слухи оно порождает самые чудовищные.

– Смотри, что она делает, хотя одному Богу известно, как это ей удается, – зашипел Арнольд Альмарик. – Давайте немедленно сожжем ее, пусть даже костер еще не разгорелся. Сожжем, покуда она не…

В это мгновение его собственный жеребец встряхнул ноздрями и заверещал, как сойка, наглотавшаяся отравы. Еще минуту назад Немой сперва ласкал мошонку этого жеребца, а потом отгонял от нее мух, а вот теперь тот вдруг умчался скачками, вскидывая задние ноги и опираясь на землю в основном передними ногами и носом, безумно встревоженный тем, что происходит с его задом.

– Колдовство! – во весь голос заорал Альмарик. – Сжечь ее! Сжечь ее!

Мужчины обычно не обращают внимания на воинов, которые не могут справиться со своими лошадьми, но Арно (более известный под именем Арнольд) Альмарик являлся высокопоставленным священнослужителем, чем и представлял опасность, так что его призыв немедленно подхватили:

– Сжечь ее! Сжечь ее!

– Сжечь ее немедленно! – добавил Симон, оглаживая свою лошадь, чтобы не допустить дьявола к ее заду.

– Я уже бросил ее в пламя, – сообщил Железноликий. – Я и мои люди.

Я не заметила, чтобы он сходил с места, не в пример Немому и Горбуну, но когда огонь полностью охватил дом и его крыша провалилась, стало явственно слышно, как внутри него Девушка-Рыба кашляет, смеется и, по-видимому, болтает со своими собственными демонами, ибо до нас доносилось множество голосов.

Она бормотала без передышки. Один из ее демонов закричал от боли, но она не умирала. Тем временем крестоносцы задыхались в дыму, а их лошади чихали. Вой демонов раздавался уже отовсюду.

– Этот городишко одержим дьяволом, – заявил Симон де Монфор. – Он полон колдунов и чародеев. Сжечь его полностью!

И они сожгли его полностью, точнее, подожгли все, что могли, а Девушка-Рыба по-прежнему чихала и продолжала что-то лопотать.

– Так это же тот самый железный малый! – взревел Мерден, наконец-то взглянувший в нашу сторону. – Я его знаю. Если ты ищешь…

Его собственная лошадь прервала эту речь, выпустив струю ярко-зеленой пены из внутренностей, которые уже явно покинули то место, где им следовало находиться, и я свято уверена, что через пару мгновений несчастная выплюнула бы и их, если б не так отчаянно била себя копытами в зад. Бедняжка проделывала это с неописуемой яростью, и боевое убранство стало сыпаться с нее, теряя заклепки. Я никогда раньше не видела, чтобы лошади впадали в такое неистовство. Она работала ногами гораздо быстрее, чем собака, вычесывающая из уха блоху, – но собака-то чешется одной лапой, а несчастная животина пыталась использовать все четыре одновременно, причем на таких частях тела, дотянуться до которых не позволяла сама природа-мать. Для того чтобы обмахнуть зад, лошади, как известно, снабжены хвостами, но эта коняга либо вертела им с такой скоростью, что он стал неразличим для глаз, либо просто сбросила его в первый же миг своих мучений. В конце концов она зигзагами понеслась в сторону Безье, но Ублюдок проявил завидное благоразумие, спешившись заблаговременно.

– Я ел крабов вчера вечером, а сейчас вижу их повсюду! – злорадствовал Железноликий.

Многие лошади скакали боком или задом наперед; некоторые просто преклонили колени в молитве. Он быстрым маршем повел нас прочь. Мы обходили основную массу всадников, прячась за деревьями, камнями и даже в высохших канавах. Никто не заметил, что мы ушли. Они слушали, как горит ведьма, и смотрели, как горит городок. Возможно, они жарили в углях колбаски, и, быть может, ведьма все еще болтала с ними прямо из их плошек.

А вот с нами она болтала вне всякого сомнения. Ее громкий, но неразборчивый голос слышался из стоячих прудов и из тени виноградников, а тем временем ля Мамлон жирела не по дням, а по часам, и ее маленький ослик спотыкался чаще обычного.

Позаимствованные у меня юбка и накидка так натянулись, что чуть не лопались, и я не в первый раз задумалась, уж не беременна ли она.

– А что это за чудо случилось с их лошадьми? – Я задыхалась, поскольку мы скакали довольно быстро.

– Ты бы тоже живо заплясала, будь у тебя перец в заду. Жаль, времени у нас нет, а не то ты, Перроннель, получила бы такую возможность.

Мамли хихикнула. В животе ее так булькало, словно она проглотила Девушку-Рыбу.

– А вам, женщины, пора спешиться, – сказал Железноликий. – Пришла твоя очередь тащить этого осла для разнообразия.

Кроме себя, я видела лишь одну женщину, и при этом я восседала верхом на Нано, а вовсе не на ослике. Железноликий опять забыл о манерах, и необходимо было указать ему на это.

Ослик Мамли, с высокой холкой и низко свесившимися ушами, мирно пукающий при ходьбе, разрешил конфликт, рухнув под своей поклажей грудой ребер и копыт и, как следствие, обрушив толстопузую Мамли в дорожную пыль. Она выругалась, а ее живот, явно одержимый демоном, закричал на разные голоса.

Одежды ее, в свое время принадлежавшие мне, были сшиты безукоризненно крепко. Я и раньше подчеркивала это. Так вот, из них выпали не только туго забинтованные во избежание подагры собственные ноги Мамли, но и вторая пара ног. Эти оказались аккуратнее, стройнее и абсолютно голые. Мне повезло, что они отличались от первой пары, – это помогло сохранить присутствие духа, в противном случае я могла подумать, что наша маленькая шлюха ни с того ни с сего превратилась в четвероногую, и перенапрягла бы остатки разума, пытаясь осмыслить такое чудо природы.

Вслед за ногами вскоре последовала бледная задница с пупком, посаженным напротив нее, пару грудей и бородавка на лопатке, которые стали судорожно биться в пыли во всей своей наготе, напоминая только что выловленную форель, а затем к ним присоединились и прочие части Девушки-Рыбы, которая вела себя поспокойнее, чем обычно, и почти не чревовещала, поскольку задыхалась от недостатка воздуха.

Уловка Железноликого наконец-то дошла до меня. Пока Немой, выполняя его приказ, шнырял среди крестоносцев, начиняя перцем зады их лошадей, ля Мамлон просто сунула Виолетту ля Вьерж не то под юбку, не то за шиворот, в зависимости от того, что оказалось ей проще. Последующий вклад Ферблана составлял пару врак, касающихся в основном сожжения Девушки-Рыбы, или ведьмы, как упорно называл ее Арнольд Альмарик. Да, врать Железноликий оказался горазд, так слава ему за то, в чем он был искусен.

Тело Виолетты ля Вьерж, Девушки-Рыбы, ведьмы или шлюшки, сбегающей после пары поцелуев, стало танцевать для нас в чистом поле, ибо ничего другого оно не умело. К счастью, моя сумка обладала достаточной вместимостью, и я достала из нее еще одну юбку, дабы прикрыть наготу девушки и не дать Горбуну сойти с ума от желания, – хоть он уже и тащил на себе ослика.

– Прикрой свою бородавку, а затем танцуй отсюда, – велел ей Ферблан, – и впредь будь поосторожнее с этим дьяволовым соском.

Он дал ей пару монет, и она в знак благодарности припала к его жестяным ногам.

– Пляши-ка сама по себе, – настаивал Железноликий, пинком освободившись от привязанности. – Я не могу путешествовать со всеми шлюхами христианского мира – этим я опорочу своего властелина.

Тут она заплакала, закачалась в танце и пропала из вида – на этот раз в одежде. В одежде, но без обуви, и ее стертые подошвы пылали ярче предзакатного солнца, а ее крики, и так-то странные, становились все страннее и все громче.

Я почему-то думала, что это встреча с Виолеттой ля Вьерж – не последняя. Она потанцевала в сторону Безье, а мы направлялись туда же, несмотря на явное нежелание Железноликого.

– Запомни, маленькая Перроннель, я не хочу встречаться с вашими правителями.

– Да вас прекрасно встретят, – поддела его я. – Их собакам вы могли бы подарить к празднику ослиное мясо.

– Ага, – пробормотал он, – я бы предпочел попраздновать с их собаками.

Разговор не клеился. Горбун нес больного ослика, который по-прежнему пускал ураганные ветры, а ля Мамлон ехала на его лошади.

– Мне кажется, – продолжал он, – что завтра, с наступлением праздника Ля-Мадлен, лишь их собакам удастся попировать.

Меня тревожил Железноликий, будь он человеком знатного рода, демоном или просто карликом, спрятавшимся в доспехи. Я не скрывала своих мыслей ни от кого, даже от врагов, и через некоторое время спросила:

– Ферблан, а вы на чьей стороне? За что вы боретесь?

– Я служу истине. Это все, чего требует от меня мой властелин, – ответил железный рыцарь.

– Этот ваш властелин, он – Бог или человек?

– Он гораздо ниже Бога, судя по его собственному признанию, и гораздо выше человека, судя по моему мнению о нем.

Железноликий вцепился в меня рукой в перчатке, – рука его казалась настоящей. Он, собственно, носил кольчужные митенки с отверстиями для пальцев, на пальцах росли ногти, и они были настолько же грязны, насколько день – жарок.

– Мой властелин – мое личное дело, и наоборот. Достаточно того, что у него есть я. Он – мое солнце, а я – его тень. Все остальное – загадка. Отгадай ее, а я все равно не стану ни подтверждать, ни опровергать твою догадку.

Он разжал руку и оттолкнул меня. У него была сильная хватка.

– Ну так в чем же загадка, Ферблан? – настаивала я.

– Мой властелин явился босым, – начал он ровным голосом. – И я шел босым вслед за ним. Когда у меня были ноги… – Голос его на мгновение прервался. – Я был хвостом его коня. – Он подавился смехом. – Вот и вся загадка. Златовласка.

Железноликий и сам представлял собой загадку. Железная, иногда кажущаяся безглазой голова, жестяные ноги, пустые внутри, а в промежутке – некая плоть, из которой мне пока удалось разглядеть только пальцы. Однако еще до конца праздника мне предстояло увидеть не только пальцы мужчин и детей в клювах летящих ворон, но и кое-что пострашнее в зубах у собак и кошек.

– Этот осел сдох! – заявил Железноликий, обращаясь к ля Мамлон после того, как тот ожерельем провисел еще часок-другой на шее Горбуна.

– Чепуха! – запротестовала та. – Я же слышу, что он спит или, по крайней мере, портит воздух.

– Он сдох и начинает смердеть.

От кого-то действительно воняло, но я не говорила об этом, поскольку матушка учила меня не принюхиваться к людям в жаркий день.

Мамли соскользнула с лошади Горбуна и, подойдя с наветренной стороны, подняла ослику веки. Тот пустил слюни, но ничего ей не сказал.

– Его сон очень глубок, – признала ля Мамлон.

Горбун с проклятием швырнул ослика на землю и в сердцах пнул его ногой.

– Точно сдох, – прорычал он. – Жизни в нем не больше, чем в мешке с солью, а пользы – и того меньше. Его хвост весь день трепался у меня между ног, а хреновина тыкалась в ухо, не говоря уже о копытах, что тверже наковальни. Я весь в синяках, и, спрашивается, чего ради?

Ля Мамлон не слушала его. Она делала вид, что находится совсем в другом месте, – это, по ее словам, частенько происходит со шлюхами, – и, видимо, предполагала, что ее ослик делает то же самое.

К тому времени как она вернулась, тот уже лежал в канаве под грудой щебня. От него осталась лишь вонь и вывихнутая передняя нога, торчащая из-под камней. Мамли ухватилась за нее и стала целовать так, как целуют всепрощающую родительскую длань или кольцо на пальце папы Иннокентия, в то время как Ферблан пропел заупокойную молитву из пустот своей головы. Этим он вновь вызвал мои подозрения: ведь если уж ослы и допускаются на небеса, то точно не христианами. Ля Мамлон заплакала.

Я терпеть не могла слез.

– Такое впечатление, что это твой отец, – съязвила я.

– Не «это», а «он», – всхлипнула Мамли! – Ты когда-нибудь видела такую гордую переднюю ногу и такую здоровую хреновину?

– Только у жеребца, – согласилась я, поскольку в отношении передних ног большими познаниями не располагала.