Читать книгу Фарфоровые - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Записка пришла на второй минуте второй пары.

Артур сидел на третьей парте от доски, у окна — достаточно далеко, чтобы не отвечать первым, достаточно близко, чтобы видеть, если Геннадий Павлович напишет что-нибудь мелким почерком. Сейчас Геннадий Павлович писал крупно — слово «ликвидность», с нажимом, будто вдавливал каждую букву в побелку. Ботинки у него были те же, что в сентябре, — коричневые, с потёртым мысом правого, — и Артур думал об этих ботинках каждый понедельник и каждый понедельник забывал, что думал.

Дверь открылась без стука. Римма Львовна — маленькая, в кофте цвета перезрелой сливы — положила сложенный листок на учительский стол.

— От директора, — сказала она от двери. — Срочно.

Ушла.

Геннадий Павлович развернул записку, прочитал, провёл пальцем по строчке. Мел остался у него в левой руке.

— Ковалёв. Бердяева. Зельцер. Мирская-Холл. Глебов. К директору, — он положил мел на полку доски. — Идите.

Артур встал. Стул проехал по линолеуму с резиновым скрипом.

В кармане худи лежал блокнот. Чёрный молескин с загнутым уголком обложки. Артур тронул корешок указательным пальцем — одним коротким движением, не вынимая руки. На месте. Палец вернулся.

Соня через проход уже поднималась, молча, без вопроса, как будто ждала именно этого.

За окном серая дымка стояла третий час, и школьный двор казался размытым, как будто кто-то провёл по нему мокрой ладонью.

В коридоре стояла Ева. Прислонилась к стене рядом с пожарным щитком, экран телефона у лица.

— Что мы натворили? — спросила она, не поднимая глаз.

— Ничего, — сказал Артур.

— Значит, серьёзное.

Марк вышел из соседнего кабинета с карандашом за ухом. Карандаш сполз — Марк поймал его на лету, повертел, сунул в задний карман джинсов.

— Зачем нас? — спросил он.

— Не знаю.

— Ладно.

Марк кивнул и задрал голову к потолочному плафону. За стеклом плафона темнела дохлая моль. Марк разглядывал её с интересом, который в другой ситуации мог бы сойти за научный.

Платон подошёл последним. Руки в карманах, походка неторопливая, веки полуопущенные. Ничего не спросил. Встал рядом с Евой и медленно выдохнул — выдох прозвучал как половина фразы, которую он не стал заканчивать.

— Полный состав, — сказала Ева и убрала телефон. — Идём сдаваться.

По лестнице на третий этаж мрамор был холоднее, чем на втором, — окно на площадке кто-то оставил приоткрытым, и оттуда тянуло апрельской сыростью и запахом мокрой коры. Соня шла впереди, за ней Ева, потом Марк. Платон — на полпролёта позади. Артур — между Марком и Платоном, в точке, где можно было не разговаривать ни с тем, ни с другим. На перилах между этажами чья-то рука вывела маркером букву «Д» — давно, маркер побледнел, но букву никто не стёр. Артур проходил мимо неё два раза в неделю и ни разу не задумывался, чья она. Сейчас задумался и тут же одёрнул себя.

Кабинет Анны Сергеевны — конец коридора третьего этажа, двойная дверь из мореного дуба. Перед дверью стоял стул для ожидающих. За четыре года Артур ни разу не видел, чтобы кто-нибудь на нём сидел. Сидеть на этом стуле означало показать, что ждёшь. В «Орфее» никто такого не показывал.

Анна Сергеевна стояла у самой двери.

Как будто вышла минуту назад навстречу и не стала возвращаться к столу. Тёмно-серый жакет, прямая спина — тело, которое всю жизнь провело в вертикали. Верхняя пуговица жакета была расстёгнута, и Артур это заметил, потому что за четыре года не видел такого ни разу. Она посмотрела на них коротко, мимо лиц, как будто проверяла число.

— Заходите.

Одно слово. Ничего больше.

Кабинет пах лаком и чем-то бумажным — не книгами, скорее старыми документами, которые долго лежали в закрытом ящике. Низкие настольные лампы давали жёлтый свет, хотя за окнами день ещё держался — серая дымка с редкими разрывами, и в одном из разрывов проступало что-то бледное, и нельзя было понять, солнце это или просто более тонкое место в облаках. Радиатор у стены грел так, что Артуру сразу стало жарко в пиджаке, но снимать он не стал. Блокнот.

Пять кожаных кресел полукругом перед столом. Артур сел в крайнее правое, ближе к двери. Привычка. Игорь Пантелеев когда-то сказал ему, что в любом помещении надо знать, где выход. Игорь имел в виду другие помещения. Артур запомнил по-своему.

Ева — в центральное кресло. Соня — правее. Марк — левее, взглядом уже на полу. Платон задержался у порога, снял пиджак, повесил на спинку последнего кресла и сел — движения медленные, точные, как у человека, который бережёт что-то внутри и старается не расплескать.

Анна Сергеевна закрыла дверь локтем, коротким толчком. Щелчок прошёл по кабинету.

Она села за стол. Перед ней лежала папка — бежевая, канцелярская, из тех, что стопками стоят в кладовке первого этажа. Из-под верхнего края торчал угол фотографии: белый кусок и полоска голубого. Артур не мог разглядеть, что на снимке, и не хотел.

Графин с водой. Шесть стаканов, перевёрнутых на подносе.

Анна Сергеевна молчала.

За окном во дворе кто-то крикнул — далеко, приглушённо. Крик кончился смехом. Физкультура, десятый класс, понедельник по расписанию.

Молчание длилось.

Ева тронула чёлку. Марк перестал смотреть на пол и нашёл ковёр — бордовые ромбы на тёмно-зелёном фоне, и один ромб у ножки стола вытерт до проплешины. Марк уставился на эту проплешину. У его левого ботинка развязался шнурок — белый хвостик на тёмном ковре.

Артур считал секунды, потому что так было проще, чем не считать. Молчание Анны Сергеевны работало иначе, чем утреннее молчание Платона в «Кантине». То захлопнулось. Это выбирало, откуда начать.

Платон тихо вздохнул.

Все слышали. Соня чуть повернула голову. Ева опустила глаза на свои ногти. Артур — на папку.

— Мне нужно поговорить с вами о Данииле, — сказала Анна Сергеевна.

Голос ровный. Тихий. Имя стояло в предложении без подготовки, без «я давно хотела» и «вы, наверное, догадываетесь». Просто стояло, как предмет, который кто-то поставил на стол и ушёл.

Артур усмехнулся.

Мышцы рта сделали это раньше, чем он подумал. Правый угол вверх, губа поднялась, зубы на миллиметр. Семнадцать лет тренировки — любая неловкость, любое новое молчание, и лицо знало, что делать, прежде чем Артур успевал решить, хочет ли он этого. Усмешка повисла в воздухе, и он уже видел себя со стороны — мальчик в кожаном кресле, которому сказали имя мёртвого одноклассника, и мальчик ухмыляется.

Анна Сергеевна повернулась к нему.

Ничего не сказала. Посмотрела. Артур видел этот тип взгляда на записях из Большого, которые нашёл на ютубе ночью, когда искал что-то другое. Так балерины смотрят на свою ногу в станке, когда нога на два сантиметра не там. Без злости. С точностью, от которой хотелось отвернуться.

Усмешка замерла на полпути.

Губы закрылись сами. Тепло от радиатора толкало в правый бок, и это было единственное, что двигалось.

Анна Сергеевна отвела взгляд.

— Я не буду говорить то, что вы и так знаете, — сказала она. — Вы всё знаете. Лучше многих взрослых в этом здании.

Пауза. Она положила ладони на папку — плоско, прижав угол фотографии. Сдвинула графин на сантиметр, без причины, просто чтобы руки не лежали без дела.

— Четыре месяца я думала, — сказала она. — Не о нём. О вас. О том, что вы делаете с тем, что знаете.

Ева открыла рот — Артур видел боковым зрением движение подбородка, язык на верхних зубах, начало какого-то «but—» или «I—» — и закрыла. Слово не родилось.

Анна Сергеевна продолжала.

— Вы смеётесь. Над всем. Это ваш способ, — она убрала руки с папки, положила на колени. — Я понимаю. Я сама так делала. В двадцать два. Колено сломалось на репетиции в среду, и к четвергу карьера кончилась, и я смеялась две недели, и все решили, что я в порядке.

За окном ветер качнул ветку — мокрая тень прошла по стене, по корешкам книг на полке за спиной Анны Сергеевны. Артур заметил среди книг белый томик без названия на корешке — может быть, фотоальбом, может быть, что-то другое.

— Если вы и дальше будете смеяться над тем, что болит, — сказала Анна Сергеевна, — вам будет нечем жить к двадцати.

Она сказала это тем же голосом, что и всё остальное. Вторник, третья пара, экономика. Если будете смеяться — нечем жить. Дата, аудитория, тема.

— Я это знаю, потому что видела.

Тишина.

Марк по-прежнему смотрел на вытертый ромб. Безымянный палец подрагивал на подлокотнике, отбивая ритм чего-то, что слышал только он. Артур подумал, что Марк, может быть, не расслышал ни слова. Или расслышал всё, но ковёр оказался важнее, и это тоже был способ.

Платон сидел неподвижно, руки на коленях. Ровная бледная поверхность лица — та же, что утром, после тридцати секунд с чашкой. Он смотрел в стену за спиной Анны Сергеевны, где висела рамка с фотографией давнего выпуска — три ряда подростков в форме, люди, которых Артур не знал и, наверное, не узнает.

Соня не двигалась.

Артур покосился на неё. Она смотрела на Анну Сергеевну с выражением, которого он раньше у неё не замечал. Открытое. Соня обычно считывала людей, отмечала, складывала в архив. Сейчас просто смотрела.

Он перевёл взгляд на свои руки. Правая на бедре. Левая на подлокотнике. Между указательным и средним правой — синий след от ручки, позавчерашний, с ночи, когда писал в блокноте и не заметил, что стержень потёк.

Никто ничего не ответил.

Анна Сергеевна и не ждала. Руки вернулись на папку ладонями вниз — жест завершения.

— Можете идти.

Кивнула — один раз, медленно. Встала и отошла к окну, спиной к ним.

Ева поднялась первой — она уходила первой из любого помещения. Соня — следом, тихо. Марк выпрямился, заметил свой развязавшийся шнурок и не стал завязывать. Платон взял пиджак со спинки кресла и вышел, держа его в руке, не надев.

Артур встал последним.

Хотел посмотреть на папку ещё раз, на тот угол фотографии, но тень от фигуры у окна ложилась на стол, и ничего было не разобрать. У порога ботинок зацепил низкий деревянный выступ, отполированный до блеска.

В коридоре все пятеро постояли у закрытой двери. Несколько секунд, молча, и каждая из этих секунд длилась дольше, чем полагается секунде. Потом Ева пошла к лестнице, каблуки застучали по мрамору. Марк — за ней. Соня постояла ещё мгновение, тронула лямку рюкзака и двинулась к кабинету экономики. Платон пошёл в другую сторону, к окну в конце коридора, и Артур видел, как он садится на широкий подоконник и кладёт скомканный пиджак рядом, как будто устраивается надолго.

Артур свернул в туалет.

Третий этаж, мужской, вторая дверь от лестницы. Тяжёлая, с пневматическим доводчиком — закрылась с шипением, медленно, отрезав коридор и голоса. Пахло хлоркой. На внутренней стороне раковины кто-то прилепил жвачку — мятно-розовый ком, который уборщица не заметила или не захотела трогать. Кран подтекал: редкие гулкие капли, каждая отдельным звуком в пустом кафельном пространстве.

Он встал у зеркала.

Зеркало — от раковины до потолка, с мутным пятном в верхнем углу. Лицо с тенями под глазами, которые он носил с начала месяца. Скула отца, подбородок матери. Ровный рот.

Он стоял и смотрел.

На рот. На правый угол, который три минуты назад дёрнулся вверх раньше него самого. Мышца, которая решила за него. Так было всегда — в классе, когда учитель ставил двойку; дома, когда отец говорил что-нибудь про «стратегию». Каждый раз — губа вверх, ухмылка. И сейчас, когда за столом произнесли имя Даниила, рот опять успел первым.

Вода ударила в раковину. Ещё раз.

Артур достал блокнот из кармана. Чёрная обложка, загнутый угол. Не раскрыл. Держал в руке и смотрел на своё отражение — мальчик с молескином в школьном туалете, в перерыве между парами, в понедельник, который ещё не кончился.

На последней исписанной странице — он знал, не открывая — были строчки с позавчерашней ночи. Про пентхаус, в котором тихо. Про гул холодильника в четыре утра, когда весь дом или спит, или делает вид, — и только компрессор за стенкой тянет свою ровную ноту, похожую на дыхание чего-то большого и безразличного. Про рояль в гостиной, закрытый крышкой, и тонкий слой пыли на крышке, и домработницу, которая каждый вторник протирает клавиши, хотя мать не приезжала четыре месяца и играть некому, — но никто не отменил эту часть расписания.

Он никому не показывал блокнот. То, что было на этих страницах, написано другим голосом. Утренний — Бродский под видом рэп-трека, ирония вместо запятой. Ночной — прямой, без подмены. Если кто-нибудь прочитает, станет понятно, что Артур Ковалёв умеет говорить своим голосом, и тогда придётся объяснять, почему он этого не делает. А он не сможет, потому что ответ короткий и стыдный.

Убрал блокнот. Провёл по корешку — на месте. Открыл кран, плеснул холодной водой на лицо. Вода прошла по скулам вниз, и капля упала с подбородка на ворот худи. Бумажных полотенец не было с февраля. Он вытер лицо рукавом.

Зеркало показывало прежнее лицо. Ровное. Никто бы не заметил.

Он вышел.

Звонок со второй пары прозвенел, пока он стоял у раковины, — далёкий, ватный, через тяжёлую дверь. Коридор был пуст, длинный, с высоким потолком и рядом закрытых дверей. За одной из них бубнил Геннадий Павлович — слов не разобрать, только ровная интонация, из которой иногда выныривало что-то латинское или многосложное.

Подоконник в конце коридора был пуст. Платон ушёл.

В рюкзаке при каждом шаге позвякивал карабин от ключей — Артур прицепил его в химчистке на прошлой неделе, когда забирал куртку, и забыл снять. Мрамор под ногами звучал суше, чем утром. Наверное, дождь кончился.

У кабинета экономики он взялся за ручку двери. Латунная, прохладная. За дверью голос Геннадия Павловича произнёс «дефолт» — медленно, по слогам, как название болезни.

Артур вошёл.

— Опоздали, Ковалёв.

— Извините.

— Садитесь.

Третья парта. Окно. Стул скрипнул. За стеклом дымка рассосалась, и двор стоял мокрый, с лужами, в которых отражалось белёсое небо. Физкультура кончилась. Двор был пуст.

Соня сидела через проход — прямая спина, рука на тетради, карандаш у виска. Она не повернулась.

Артур открыл тетрадь на чистой странице. Записал: «6 апреля». Поставил точку. Больше ничего не записал.

Геннадий Павлович говорил про рынки капитала. Слова ложились на кабинет ровным слоем — «баланс», «волатильность» — и Артур их слышал и не слышал, потому что поверх них, по кругу, одним маршрутом шло другое предложение. Не про Даниила — про то, чем жить к двадцати.

Блокнот в кармане давил на рёбра при каждом вдохе — маленький прямоугольник, в котором лежал голос, которым он не пользовался при свидетелях.

За окном мокрая ветка липы качнулась — набухшие почки, от которых тянуло кисловатым, ещё слабым запахом. Где-то в глубине коридора стукнула дверь и стихла.

Каждый из пятерых нёс теперь имя Даниила и не знал, куда положить.