Читать книгу Фарфоровые - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

За три года Марк ни разу не пришёл первым.

Соня толкнула дверь «Кантины», колокольчик звякнул, и то, что она увидела, собиралось в понятное несколько секунд: за их столом у задней стены кто-то уже сидел. Раскрытый скетчбук, маленькая чашка эспрессо вместо обычного капучино, тёмно-зелёный свитер с белой биркой наружу. Марк.

Верхний свет ещё не горел. Подсветка стойки бросала жёлтые полосы на пол, и Мартин расставлял чашки на верхнюю полку — по одной, обхватывая каждую обеими руками, — и запах свежего кофе ещё не перебил запах мокрого тротуара, который тянулся из приоткрытой двери.

— Buongiorno, — сказал Мартин, не оборачиваясь.

— Привет.

Лямка рюкзака соскользнула. Пластиковая застёжка треснула ещё в понедельник, и Соня замотала место разрыва резинкой для волос, которая растягивалась с каждым утром и теперь почти не держала. Перехватила локтем, прижала к боку.

Подошла к столу. На блюдце стояла чашка Платона — с трещиной от ободка до середины, пустая, нетронутая. Мартин не убирал её с понедельника. Рядом — скетчбук Марка, раскрытый, но прикрытый ладонью, так что Соня видела только верхнюю часть рисунка: штрихи грифеля, что-то похожее на линию скулы.

Марк поднял голову и посмотрел на неё без улыбки, без хихиканья, и глаза его, обычно перебегавшие с предмета на предмет, стояли ровно. Соня села напротив, опустила рюкзак под стол лямкой к ноге и не стала спрашивать.

— Остальные?

— Придут.

С улицы тянуло мокрым асфальтом и чем-то сладковатым — то ли от липы за тротуаром, то ли от пекарни через два дома, которая в это время ставила первую выпечку. Марк закрыл скетчбук и положил обе руки на обложку.

Колокольчик. Артур — кроссовки, расстёгнутая куртка, рюкзак на обоих плечах. Прошёл мимо стола, не сел, подошёл к стойке.

— Espresso, — сказал он.

— Sempre. — Мартин нажал кнопку.

Артур взял чашку стоя, обернулся, посмотрел на Марка. Потом на Соню — коротко.

— Рано, — бросил он Марку.

Тот пожал плечами.

Артур допил и сел слева от Сони, через стул. Итальянское радио шло из динамика — женский голос и гитара, — и Мартин протирал стаканы полотенцем, которое висело у него на плече так давно, что стало частью униформы.

Ева появилась без звука: дверь открылась и закрылась, колокольчик качнулся, но не звякнул. Чёрное пальто, руки в карманах, глаза чуть красные. Она прошла к столу, не подойдя к стойке.

— Ничего не буду, — сказала она Мартину через плечо.

Мартин поднял ладонь.

Ева села рядом с Марком, посмотрела на чашку Платона, потом в окно.

— Дождь?

— Нет, — сказала Соня.

— Значит, будет.

Платон пришёл последним. Без куртки — пиджак промок на плечах, и ткань потемнела неровными пятнами. Он вошёл и сразу пошёл к чашке на блюдце — прямо к ней, мимо стойки и стульев, как будто в кафе не было ничего другого. Сел. Подвинул блюдце ближе. Провёл пальцем по краю, и палец замер у трещины.

Не сказал ничего.

Пять секунд. Десять. Соня не считала — она чувствовала, как молчание Платона занимает место за столом, густое, из того же материала, что в понедельник, когда чашка упала. Марк тоже молчал. Ева рассматривала свои ногти. Артур крутил пустую чашку.

Двадцать секунд.

Платон убрал руку, откинулся на стуле и выдохнул длинно.

— Ну, — сказал он голосом прежним, гнусавым, растянутым. — Мы все здесь.

— Да, — сказал Артур.

И тогда Марк заговорил.

Без хихиканья. Без «ну типа». Он посмотрел в окно — по мокрому асфальту Малой Никитской проехал электросамокат, оставляя тонкий тёмный след, — и сказал:

— Давайте попробуем. День без карт. Чтобы проверить что-нибудь.

Ева начала смеяться, и звук поднялся на полвдоха и оборвался. Лицо Марка было серьёзным — от щеки с красной вмятиной после сна до бирки на свитере, которую ему так никто и не сказал перевернуть.

— Что значит «проверить», — сказала Ева.

— Не знаю. Что-нибудь.

— День без карт — это что, без телефонов тоже?

— Без всего. Без карт, без наличных, без— ну. Без всего.

— Мы сядем на тротуар через полчаса.

— Может быть.

За стойкой Мартин повернул кран, и вода зашипела.

— Согласна, — сказала Соня.

Голос вышел ровный, без подготовки. Она не решала — слово появилось раньше решения, и теперь висело над столом, и убрать его было некуда.

Артур повернул голову. Его взгляд задержался на Соне — секунда, может полторы, дольше обычного.

— Я тоже, — сказал он.

Соня отвернулась первой. Ева скрестила руки.

— Ну ладно, whatever. Один день. Где мы оставим—

— Мартин, — сказал Марк.

Мартин стоял за стойкой и, видимо, слышал каждое слово, потому что на его лице появилось выражение, которого Соня не помнила, — что-то среднее между интересом и удовольствием.

Платон выдохнул.

— Экзистенциально это, конечно, симуляция симуляции, — начал он, и Соня ждала, что предложение выгнется и закончится где-нибудь у Фуко. — Но да. Пожалуй, да.

Мартин подошёл.

Никто его не звал. Он вынес деревянный поднос, на котором обычно лежали круассаны, и поставил на край стола. Пустой.

— Telefoni, — сказал он. — Carte. Tutto.

Артур первым достал телефон. Положил на поднос. Потом — чёрную карту из кармана куртки.

Ева вытащила телефон двумя пальцами и положила экраном вниз. Карту из кошелька, ещё одну, третью.

— God, — сказала она тихо и кинула кошелёк целиком.

Марк бросил телефон так, что экран стукнулся о дерево, и Соня непроизвольно дёрнулась. Карту он достал из рюкзака, из-под учебника философии.

Платон смотрел на поднос.

— Значит, вот так, — сказал он.

Телефон доставал медленно. Повертел. Экран был тёмный — ни одного уведомления за утро, ни одного за ночь. Положил. Золотую карту — из внутреннего кармана пиджака.

Последняя — Соня. Телефон в чёрном чехле с треснувшим углом. Карта из переднего кармана рюкзака, где рядом лежал томик Камю — его корешок ткнулся ей в пальцы, — и она на секунду задержала руку. Книгу оставила.

Мартин забрал поднос. Унёс за стойку, открыл шкафчик, поставил внутрь, закрыл.

Обернулся.

И хмыкнул — негромко, один короткий звук, выдох и усмешка одновременно. Соня не помнила, чтобы Мартин издавал при них что-нибудь, кроме рабочих итальянских слов. Он видел что-то, чего они ещё не видели, — пятерых за столом с пустыми руками, в девятом часу среды, в кафе, где обычно каждый сидел, уткнувшись в экран.

Артур поднялся.

— Идём.

— Куда? — спросила Ева.

— Не знаю.

Они вышли.

Малая Никитская блестела. Мокрый асфальт, последние лужи у бордюров, и сквозь облака — впервые за неделю — солнце, не яркое, рассеянное, от которого тротуар делался серебристым. Воздух пах талым, грязным, апрельским — землёй из газонов и выхлопом прогревающихся машин. Плюс восемь, и без куртки было холодно.

Пятеро стояли у входа в кафе. Мимо прошла женщина с коляской — колёса прошуршали по мокрому, и ребёнок внутри коляски уронил пластиковую ложку прямо перед Евой. Ева подняла, отдала. Женщина кивнула, не посмотрев.

Карманы были пустые. Вибрации у бедра не было. Смотреть было некуда, кроме как друг на друга и на улицу, и улица не давала подсказок.

— А тут есть метро? — спросила Ева.

Она спросила это тоном, которым обычно спрашивала, есть ли в ресторане безлактозное молоко.

— Ты серьёзно, — сказал Артур.

— Что? Я знаю, что оно есть. Я спрашиваю где.

— «Арбатская». Минут пять.

— Мы идём в метро? — сказал Платон и вздохнул, и вздох занял больше места, чем вопрос. — Метро так метро.

Артур уже шёл. Остальные пошли за ним — не потому что он звал, а потому что он ходил быстрее остальных и расстояние между ним и ними росло.

Подошва правого ботинка Сони шлёпала по лужам. Мелкая трещина на стыке подошвы и верха, которую она заклеила в марте, разошлась от воды. Влага просочилась к носку, пальцы на правой ноге начали мёрзнуть, и каждый шаг отзывался мокрым хлюпаньем, которое слышала только она.

Через дворы, мимо жёлтого дома с лепниной, у которого отвалился кусок карниза и лежал на тротуаре, обнесённый красной лентой. Дворник выгребал прошлогодние листья из ливневой решётки и не поднял головы. Марк шёл рядом с Соней и смотрел по сторонам так, будто видел улицу впервые, хотя ходил по ней каждое утро. Ева и Платон шли позади, и Соня слышала Евин голос вполголоса, но разбирала только отдельные слова — «мы», «зачем», «ладно».

На углу Марк остановился у газетного ларька и несколько секунд смотрел на обложки за стеклом.

— Забавно, — сказал он. — Ничего не можем купить.

— Это и есть смысл, — сказала Соня.

— Я знаю. Но забавно.

У входа в метро стоял старичок — невысокий, в синей куртке с чужого плеча и кепке с надписью «Спартак». Он продавал бумажные билеты, разовые, двумя пальцами, и бумага была мятая, сырая от утреннего воздуха.

— Проездной, — сказал он Артуру. — Пятьдесят рублей.

— У нас нет денег, — начал Марк, но Артур уже сунул руку в левый карман джинсов — тот, куда никогда ничего не клал, — и вытащил мятую купюру. Пятьдесят рублей, сложенную вчетверо, с грязным пятном у края. Она лежала там давно — может, неделю, может, месяц, — и Артур смотрел на неё так, как будто она возникла из ничего.

— Один? — спросил старичок.

— Один, — сказал Артур.

— На пятерых? — Ева подняла бровь.

Артур не ответил. Взял билет — помятый, с загнутым углом — и повернулся к ступеням.

— Благодарствую, — сказал старичок.

Они спустились.

Эскалатор был длиннее, чем Соня помнила, — она не ездила в метро с осени, когда бабушка повезла её в поликлинику на Каширской, — и воздух внизу был другой: тёплый, застоявшийся, пахнувший металлом и резиной, и чем-то ещё, подземным, для чего она не могла подобрать слова. Гул нарастал снизу, и поручень под ладонью вибрировал мелко, и от этой вибрации рука начинала чесаться.

Ева держалась обеими руками. Лицо у неё стянулось, губы сжались. Мимо прошёл мужчина в строительной куртке, задев её локоть, и Ева отдёрнула руку.

— Ты в порядке? — спросила Соня.

— Да. Тут пахнет.

— Метро.

— Это не ответ.

Внизу Артур прошёл через турникет с единственным билетом и оглянулся на остальных четверых с той стороны барьера. Марк перемахнул следом — длинные ноги, одно движение, — и женщина в форме у стеклянной будки подняла голову, но Марк уже был по ту сторону. Платон протиснулся боком, придержав створку, которая не успела закрыться. Ева вцепилась ему в рукав пиджака и протиснулась за ним. Соня — последней. Створка ударила по бедру, коротко.

Перрон.

Жёлтый свет, плитка под ногами, гул из тоннеля. Люди стояли группами — в наушниках, с экранами у лиц, — и Соня ощутила свои руки пустыми, непривычно лёгкими, без телефона, без причины смотреть вниз. В чёрном стекле напротив, где не было поезда, отражалась платформа: её лицо — бледное, с тенями от бессонной ночи, — рюкзак с перевязанной лямкой, край бабушкиного свитера, который она надела утром вместо своего. На манжете дырка, незаштопанная с марта.

Тёплый пыльный воздух вылетел из тоннеля. Двери открылись.

Вагон был наполовину полон — утренняя среда. Соня села у двери. Артур — рядом, и расстояние между их плечами было меньше, чем за столом в «Кантине», но в вагоне это значило другое и ничего одновременно. Ева вцепилась в поручень и не садилась. Платон закрыл глаза стоя. Марк встал рядом с ним — ближе обычного.

За окном поехала темнота.

Соня смотрела в чёрное стекло напротив и видела весь вагон в отражении: чужие лица, лампы, жёлтые поручни. Их пятеро — мокрые, с пустыми карманами. Женщина через проход читала книгу в мягкой обложке и поглядывала на Еву, которая стояла у поручня в чёрном пальто и дышала ртом, как будто воздуха было мало. Вагон качнулся на повороте, и Платон, не открывая глаз, ухватился за Марка, а Марк придержал его за локоть, и они стояли так — с закрытыми и открытыми глазами — пока поезд выровнялся.