Читать книгу Поэма Исуса об Иисусе - Константин Кедров - Страница 11

Нагорная проповедь Христа состоит из нескольких вполне завершенных поэм. Возможно, что Господь творил их в момент высказывания, но и в этом случае в его текстах использовано множество фольклорных образов, пословиц, библейских реминисценций и даже прямых цитат из Ветхого Завета. Кроме того, есть множество скрытых и открытых цитат и реминисценций из рукописей Мертвого моря. Эти тексты кумранитов были обнаружены лишь в середине двадцатого века и до сих пор полностью не расшифрованы. Таким образом, нет ни малейшего сомнения, что Иисус творил свои божественные тексты по литературным традициям и законам Древнего мира. Естественно предположить, что на гору он взошел с уже готовыми текстами, созданными во время сорокадневного поста в пустыне.

Заповеди блаженства по ритмической и образной структуре – это стихи в современном смысле этого слова. Ритмический и смысловой повтор в начале каждого нового двустишия не оставляет сомнений в поэтической природе этих великих слов.

Уже первый стих о нищих духом поражает своей оригинальностью и глубиной. Нищие, бедные во все времена вызывали двойственные чувства. С одной стороны, их опасались, избегали и презирали. С другой – само слово «убогие» означает, что они у Бога. Количество нищих в Древнем мире было громадно. Не сохранилось какой-то статистики, но ясно, что каждый мало-мальски состоятельный человек считал своим долгом одаривать множество бездомных странников. Нищета, как особый Божий удел, всегда почиталась на Востоке. Однако Иисус создает совершенно новый образ нищеты. Как всегда, он обращается к обыденному, земному и мгновенно преображает его, перенося в план духовный. «Нищие духом» – те, кто ощущают себя перед Богом духовно нищими и жаждут духовного подаяния. В Ветхом Завете очень часто говорится о необходимости заботы о нищих, но нигде нет слов о нищете как о возвышенном, божественном чувстве.

Стих о плачущих, которые утешатся, сразу сменяет привычные земные ориентиры. Земной плач и земные страдания имеют особый смысл. Плачущие утешатся. Все попытки свести проповедь Христа к буддизму и индуизму бессмысленны. Буддизм стремится избавиться от страданий и выйти из цепи перерождений. Иисус высоко ценит плач и страдания в земной жизни. В Царствии Небесном это великое утешение. «И отрет Бог всякую слезу со щеки их», – восклицает Иоанн в Апокалипсисе. Утешение человека Богом – это абсолютно новый образ. Он варьировался на все лады в средневековых проповедях, где восклицалось: «Плачущие уже утешены!» Заповеди блаженства произносятся лишь в начале проповеднической деятельности за три года до распятия и воскресения, поэтому здесь говорится в будущем времени – «утешатся». Это вовсе не означает, что утешение ждет лишь после Страшного суда или в загробной жизни. Утешение Божие следует немедленно, уже в момент плача, потому что Царствие Небесное существует не только в будущем, но здесь и сейчас. Прежде всего сейчас и здесь. В этом принципиальное отличие всего, что говорил Иисус, от всего, что говорилось пророками до него. Пророки прежде всего говорят о будущем. Иисус утверждает, что будущее уже свершилось. Осужденный уже осужден, оправданный уже оправдан. В этом его полемика и с фарисеями, и с кумранитами. Фарисеи и кумраниты ждут прихода Мессии. Иисус знает, что Мессия уже пришел. «Совершилось!» – восклицает он на кресте. Ибо для него самого, совмещающего в единстве человеческое и божественное, было большим открытием, что Спаситель именно он, что ему предстоит испить всю чашу страданий за род человеческий.

Обращение к плачущим – это еще и лирическая исповедь Иисуса. Утешение плачущих – только в Боге, то есть только в себе, поскольку Бог не во внешнем мире, а в душе человека. Так, и только так, во время сорокадневного поста Иисус обретает в себе Сына Божия и, более того, додумывается до неизреченной тайны, что Сын и Отец – это единое существо.

Здесь мы соприкасаемся с тайной, до которой не мог дойти ни один из людей, кроме Богочеловека Иисуса Христа. Но пока еще тайна сия не высказана. Она лишь угадывается. Если бы Иисус был только человеком, я бы сказал, что здесь мы присутствуем при рождении величайшего поэтического образа Сын и Отец – одно. Никто из пророков ни прямо, ни косвенно об этом не говорил. Есть, правда, ветхозаветное высказывание: «Сказал Господь Господу своему: сядь одесную меня». Это потом было истолковано как обращение единосущного Бога-Отца к единосущному Сыну Иисусу.

Даже в момент Крещения, предшествующий Нагорной проповеди, только Иоанн Креститель и сам Иисус слышат глас с неба: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение». Святой Дух при этом снисходит на Господа Иисуса в виде голубя. И еще никому не раскрыта тайна, что Бог-Отец, чей голос слышен с небес, Святой Дух в виде голубя и сам Иисус, принимающий Крещение в Иордане, – это один Бог Троица Единосущная и Нераздельная. О Святом Духе сказано уже в первой заповеди блаженства: «Блаженны нищие духом», но еще не раскрыта полная глубина высказывания. Совсем не случайно во второй заповеди блаженства говорится об утешении. Здесь предсказан момент, когда перед Вознесением Иисус пообещает ученикам, что не оставит их одних, но пошлет им Духа Утешителя. Таким образом, Святой Дух назван Иисусом еще и Духом Утешителем.

Значит, в пустыне рядом с Иисусом были два: Духа-Искуситель и Утешитель. Одного он отверг, в другом узнал самого себя. Не один Иисус был в пустыне, но един в трех лицах, потому и выстоял против одного.

Третья заповедь – о кротких, наследующих землю, – переворачивает все земные представления о праве сильного и борьбе за существование, которые бытовали в те далекие времена, хотя и не имели той силы, какую обрели в последние три столетия. Казалось бы, по жестоким земным законам землю наследуют прежде всего самоуверенные и сильные. Древнеримская языческая религия дожила до наших дней в виде дарвинизма, марксизма и ницшеанства. Она зиждется на праве сильного, на воспевании борьбы между людьми, классами, расами и даже биологическими видами. Считалось во все времена, что выживает сильнейший. Иисус первый в этом ареале культуры объявил сильнейшими кротких. И это удивительным образом соответствует данным современной науки. Например, в мире животных выживают и наследуют землю те виды, у которых больше всего развита взаимопомощь, забота о детенышах и престарелых и защита сильным слабого.

Надо признать, что в христианском ареале культуры за два тысячелетия только однажды, а именно в двадцатом веке, был проведен социальный эксперимент с целью опровергнуть заповедь о кротости как наивысшей силе. В Германии это был Третий рейх Гитлера, в России – построение социализма. И то, и другое закончилось полным крахом, хотя и оставило выжженную пустыню в душах миллионов людей. В этой пустыне никогда не постился Иисус. Здесь полностью властвует Дух Искуситель. Здесь живы его заповеди: падающего – толкни, «добро должно быть с кулаками» или, как безграмотно было переведено с немецкого издания Маркса, «борьба борьбуется борьбою». Последний фильм, где кротость еще считается высшей силой, – это экранизация «Идиота» Достоевского Акиры Куросавы. Кротость как нечто, присущее человеку, озаренному Святым Духом Утешителем, – главная черта героев русской литературы и древнерусских житийных повестей. Первые русские святые Борис и Глеб предпочли принять смерть, но не подняли меч на своего брата. Труднее всего кротость проникает в поэзию. И в самом деле, что же можно сказать нового после заповеди Иисуса «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Иисус впервые возвестил миру, что в кротости есть высшая сила. И он же предсказал неизбежную и полную победу кротких по всей земле.

Для тех, кто настроен скептически и не верит в грядущую победу добра, заповеди о богатстве нищих духом, об утешении плачущих и о наследовании земли кроткими могут и должны стать ярчайшими поэтическими образами, перед которыми меркнут битвы мускулистых боевиков Гомера.