Читать книгу Поэма Исуса об Иисусе - Константин Кедров - Страница 5

«Я есмь дверь», – говорит о себе Иисус. Иоанн – его истинный ученик, в полноте унаследовавший образное небесное зрение Великого Учителя. Духовным взором он прозревает дверь, отверстую на небе. Сегодня не прекращаются споры о том, каким виделось небо Иоанну. Было ли оно для него твердым, хрустальным, состоящим из множества сфер с прикрепленными к ним звездами и планетами? Или Иоанн знал о бесконечной прозрачной воздушной бездне? Споры эти бессмысленны, поскольку астрология и астрономия вместе с космологией не интересовали Христа и его апостолов. Они знали, что вселенная – это Иисус, что Царство Божие внутри человека, а отнюдь не снаружи. Любые внешние проявления мира – всего лишь символы духовной, вечной реальности. Для Иоанна небо – это прозрачная граница между видимым земным и невидимым небесным мирами. Ему не нужны ракеты или телескопы, чтобы туда проникнуть. Вполне достаточно «быть в духе»: «После сего я взглянул, и вот дверь отверста на небе».

Что же нужно, чтобы войти в эту дверь? «И вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду».

Это вторая словесная икона Христа, восседающего на престоле в окружении 24 старцев в белых одеждах и золотых венцах. Все это очень напоминает восточный придворный ритуал. Царь-солнце восседает на троне в окружении звезд и планет. Вспомним пушкинскую обработку мистической зороастрийской притчи о царе-солнце (Салтане), где «весь сияя в злате,/ царь Салтан сидит в палате / на престоле и в венце / с грустной думой на лице».

Уже древние египтяне смутно догадывались, что единственный зримый образ Бога на небе – это солнце. Позднее святой Василий Великий назвал солнце ликом Христа. Но и ночное небо именовалось зримым раем. Двадцать четыре старца в белых одеждах – это созвездия, плывущие по зодиакальному кругу вокруг солнца. Вернее, созвездия и солнце – это символы незримого Христа. Символ появляется в тот момент, когда земное зрение не может окинуть взором бесконечность. Не удивляйтесь, что Иоанн Богослов, не отходивший от Иисуса до последнего часа, видевший его и в славе, и в земной немощи, поруганного, полунагого, исполосованного бичами, бездыханного, мертвого, только в конце жизни находит образы и символы, дающие возможность увидеть Христа в космической славе. Для этого надо «быть в духе». Слова «я был в духе» означают вдохновение. Именно тут, в Апокалипсисе, и родилось это слово. Вдохновение – дверь, отверстая на небе. Нет никакого сомнения, что Богочеловек Иисус был величайшим поэтом и совсем не случайно его любимым учеником стал гениальный поэт Иоанн Богослов.

Многие астрономы и астрологи не раз пытались истолковать Апокалипсис как астрологический трактат. На самом деле астрологические символы и астрономические реальности присутствуют в этой великой поэме только как образы и метафоры.

Метафора и образ – это словесная икона, позволяющая в зримых символах представить невидимое. В Катехизисе говорится, что Бога никто видеть нигде не может. Однако было же исключение, когда Христос родился и жил на земле, скажет иной человек. И ошибется. Люди видели Иисуса как человека. Увидеть Богочеловека не удалось никому. Апокалипсис – первая попытка сделать зримым незримое. Иоанн Богослов впервые увидел Иисуса-Богочеловека не на земле, а именно на небе, когда пришло вдохновение. Мы привыкли к иконному образу Христа, забывая, что в первом веке никто из очевидцев апостолов не проронил ни единого слова о том, как выглядел Иисус при жизни на земле.

Заповедь, запрещающая любые изображения Бога в дереве, в камне, в глине, не позволяла апостолам стремиться к созданию икон или фресок с изображением Спасителя. Иисус изображается чаще всего в образе жертвенного агнца, каким, кстати, увидел его на небе автор Откровения. Слово «откровенно» пришло к нам из Откровения Иоанна Богослова. Откровенность – это полная искренность в сочетании с вдохновением. Надо быть искренним и «быть в духе», чтобы пророчествовать. Автор не стремится что-либо зашифровать или скрыть. Наоборот, он предельно открыт и стремится рассказать, почти взахлеб, обо всем, что увидел, засвидетельствовал, но ему самому далеко не все ясно. Тут надо вспомнить признание поэта: «Не знаю сам, что буду петь, но только песня зреет». Это сказал Фет в девятнадцатом веке. Но и в первом веке Законы поэзии были те же. Апокалипсис не просто поэзия, но поэзия боговдохновенная. Впрочем, поэзия всегда боговдохновенна, иначе она не поэзия.

Когда Иоанн Богослов писал свое Откровение, еще не сложился церковный канон. Из самого текста поэмы мы видим, что существуют целых семь церквей, каждая из которых в чем-нибудь заблуждается. Дело в том, что для Иоанна, привыкшего все проблемы духа свободно обсуждать с Иисусом, не могло быть одного, единственно правильного решения. Утверждение другого апостола, что «надлежит быть меж вами спорам, дабы выявились искуснейшие», лучше всего передает атмосферу полного свободомыслия в кругу Иисуса. Другое дело, что это свободомыслие единомышленников, горстки избранных в море заблуждающихся и просто язычников. «Много званных, а мало избранных» – таков закон раннехристианского посвящения. Но именно таков закон поэзии.

В Древнем Израиле не было такого понятия – поэзия. Человек, родившийся поэтом, мог творить только в системе устоявшейся религиозной традиции и символики. Мы говорим «поэт», а израильтяне говорили «пророк». Об этом исконном значении данного слова вспомнил Пушкин, когда написал своего «Пророка». Религия и поэзия не одно и то же, но без поэзии нет религии. Все великие священные книги создавались прежде всего поэтами. У древних греков не было Библии. Их Моисей именовался Гомер, их Библия – «Илиада» и «Одиссея». И то и другое создавалось в ареале Средиземноморья, прародины всей современной европейской культуры. Древнегреческий бог Аполлон был поэтом, а Орфей, поэт и певец, значил для древних греков ничуть не меньше, чем Аполлон. Орфические мистерии стали по сути древнегреческой литургией. Одним словом, и для греков, и для древних евреев поэзия – священное дело.

Израиль по образу жизни, при всех отличиях, был все же неотъемлемой частью Римской империи. Не меньшее влияние оказывал на него Египет. Египет притянул к себе даже такого гиганта, как Юлий Цезарь. Именно он придал Риму облик, который сохранился до нынешних дней. И сделал это Цезарь под влиянием Клеопатры, которую полюбил в прямом смысле больше жизни. За эту любовь ему пришлось отдать жизнь. В Александрийской библиотеке, которую сожгли солдаты Цезаря, хранились многие книги, по которым обучался Иисус. Ведь детство его прошло не в Израиле, не в Назарете, откуда он родом, а в Египте, куда бежали от гнева Ирода Мария с Иосифом.

Сам факт того, что в Египет можно было легко бежать с женой и младенцем, говорит о тесных связях между Египтом и Иудеей. Что представлял собой тогдашний Египет? Это была процветающая культурная страна, затмевающая своим блеском даже великий Рим. По сути дела, духовный центр империи был не в Риме, а в Александрии. Сожжение Александрийской библиотеки было своеобразной местью римской солдатни. Клеопатра очаровала не только Цезаря и Антония, но и весь Рим.

Многие с удивлением говорят об одном весьма странном обстоятельстве: самые древние христиане живут не в Греции, не в Израиле, а в Египте и Сирии.

Закон Моисея, десять заповедей, получены на Синае, но сам Моисей рожден в Египте. Первая, Нагорная, проповедь Иисуса прозвучала в Израиле, но детство Христа тоже прошло в Египте. И слова его хранились и распространялись прежде всего в Египте. Египет построил для народов дверь, отверстую на небе, – пирамиду Хеопса. Египет подарил миру идею вечного ежегодного погребения и воскресения Озириса. Египет создал мистерию, где положение во гроб мумии фараона лишь предшествовало его грядущему воскресению. Но, как недавно выяснилось, отнюдь не только фараон и знатные египтяне подвергались такому символическому захоронению. Обнаружены поистине гигантские кладбища забальзамированных мумий. Воскресение было главной национальной идеей этого великого государства. Детство Иисуса прошло в стране, где каждый год воскресал Озирис, погребаемый и оплакиваемый Изидой. Естественно, что Иисус соотносил эти празднества и верования египтян с верой Авраама и Исаака и с теми религиозными идеями, которыми был пронизан Израиль.