Читать книгу Традиции & Авангард. №2 (25) 2025 - Литературно-художественный журнал - Страница 10

Прозаик, литературный критик.

Родился в 1959 году. Из семьи учителей. Подмосковное детство описано в автобиографической повести «Андреевы игрушки» («Знамя», 1999, март). Окончил филологический факультет МГУ. Автор сборников рассказов «Трилогия» (1996), «На одной скорости» (2015). Публикации в журналах «Дружба народов», «Знамя», «Вопросы литературы», «Старое литературное обозрение», «Новое литературное обозрение», «Пушкин», «Русский журнал»; в альманахах «Стрелец», «Вестник новой русской литературы», «Комментарии»; в «Независимой газете», «Литературной газете», «Общей газете» и др. Комментатор изданий Ф. Сологуба, В. Набокова, В. Розанова. Составитель антологий «Проза русского Зарубежья» (в 3-x т., М., «Слово/Slovo», 2000) и «Поэзия русского Зарубежья» (там же, 2001).

* * *

14 октября 1946 года, Нюрнбергская тюрьма

Герман Гёринг:

Фюрер указал нам путь, подал пример, как должен умирать национал-социалист. И некоторые последовали ему: ничтожество Йозеф и этот одержимый агроном. Ты правда думаешь, что я уступлю им? Я был вторым после фюрера, всегда вторым, и это справедливо. Или ты думаешь, что они последовали за ним из страха? Это не так. Ни Йозеф, ни агроном страха не знали. Никто из нас не знал страха. Но Йозеф думал, что он переиграет фюрера хотя бы сейчас. Смотри, фюрер убил себя и свою безвольную дуру Еву. Никогда не мог понять, зачем она ему. А Йозеф переколол шестерых детей и прекрасную Магду. Да, вот кто мне действительно нравился, жаль. То есть он в четыре раза превзошёл фюрера. Он всегда мечтал об этом. Но он ошибся. Кому нужна его и его выродков жизнь? Фюрер не просто убил себя и Еву – это было жертвоприношение. И он завещал нам его. И Йозеф это знал. С Хайни всё было иначе. Он действительно однажды поверил, что может вырастить новую Германию, как разводил своих кур. Это было хуже, чем заблуждение, это была болезнь. Он совершенно помешался на рыцарстве, тайных орденах и всём этом тупом Средневековье. Я думаю, он путал времена – что живёт в пятнадцатом веке. Но с этой своей наивностью он приносил пользу, и Адольф терпел его. То, что он убил себя, – очень естественно, и в этом нет никакой позы.

Я хорошо знаю историю, я много учился. Учился понимать историю. Не так, как Адольф, конечно. Но в этом ему и не было равных. Я думаю, что единственное, что он знал, была история. Это его и погубило. А с ним и всех нас. Он думал, что сможет выиграть сражение, потому что больше знает. Больше, чем Бисмарк, Бонапарт или Фридрих. Но он не знал больше. Я изучал французскую революцию, да, ту самую. Кровавую. Якобинцы лили кровь и пьянели от этого. Нам никогда не нравилось лить кровь. Мы делали это из практических соображений. Мы были прагматики и политики. А якобинцы не были политиками. Они убивали своих, это как? Мы так никогда не делали. Смотри. Йозеф в 21-м требовал исключения фюрера из партии. Но Йозеф был говорун и отменный писака, и Адольф позволил ему работать рядом, приблизил к себе, ласкал, научился доверять ему. А Робеспьер убил Дантона, который мог бы спасти его, да и всю Францию. Я не очень жалую французишек, дурной, никчёмный народ. Но Дантон мне нравится. Не Бонапарт – Дантон. У нас много общего. Он так же, как и я, любил вкусную еду, красивых женщин и драгоценности. И живи он в двадцатом веке, он был бы авиатором. Я ведь Дантон национал-социализма.

Мы допустили очень много ошибок, и я сожалею о них. Я сожалею, но не жалею ни о чём. Это разные вещи. Так вышло с евреями. Их не надо было уничтожать, во всяком случае, не сейчас. У меня работали евреи, и никто не лез в мои дела. Гестапо заканчивалось у моего порога. Потому что я лучше знаю: если он работает у меня, значит, он не еврей. Только так. Мы восстановили против себя весь мир, это очень плохо. Евреев много и в Америке, и в Англии, они там играли большую роль, влияли на политику. Тогда ведь все были антисемитами. Черчилль был антисемитом. Это было в духе времени. Но еврейские деньги, еврейские связи… как они все стоят друг за друга, все они родственники. Поэтому антисемитизму были установлены границы. Они это называли цивилизованностью. Меня веселят словечки политиков, но с ними надо было считаться. А мы нарушали границы, потому что нам было на всех плевать. Адольфа губила честность. Он во всём хотел дойти до конца. И в этом тоже. Я же всегда был против. Евреев надо было вытеснять из важных сфер, отнимать влияние, разрывать их связи. А лучших, самых полезных – использовать. Так я и делал. Я знал евреев, которым импонировали идеи национал-социализма. Зачем от них отказываться? Уничтожить евреев можно было б после победы. После победы кто бы нам мог в этом помешать?

Другая печальная ошибка – война против всех. Этого нельзя было допускать. Дюнкерк – конечно, поражение, и фюрера лично. Он остановил наступление, зачем? Все недоумевали. Адольф испугался, ты слышал что-нибудь подобное? Конечно, не англичан и бельгийцев, а за свой великий план, которым был одержим. А нет ничего хуже, чем великие планы на войне. Этот его поход на восток и новые пространства для немцев. Потому что, видите ли, в Европе тесно. Что мы слишком потратимся и на восток не станет сил. Какого чёрта! Разве нельзя было обождать? Я думаю, он торопился потому, что боялся умереть – он всегда был очень мнительным в этом отношении – и без него ничего не сделается. Я в 40-м уже понял, что всё бессмысленно, кончится катастрофой, и потерял к делу интерес.

Договор с Москвой был большой удачей Риббентропа, хотя я никогда не любил виноторговца, но не он же его придумал. Мне всегда было интересно, как удалось уговорить фюрера. На это был способен только один человек. Бедный Руди! Так и сгниёт в камере. Хотя я всегда считал его психом, но уговаривать он умел. И это было хорошо. Мы тем самым получили два года. А нужно было четыре. Надо было с вислоусым поделить мир. Временно, разумеется. Дать ему куски пожирнее: Финляндию и Польшу. Хочет Российскую империю – пусть получит. Всё равно вернём. А сначала разделаться с англичанами и бельгийцами. Их следовало сбросить в море, а всю их сборную флотилию – уничтожить. Тогда бы Британия оказалась в наших руках. Мы бы с лёгкостью высадились с моря и воздуха, создали бы плацдарм, на который переправляли бы войска, сколько нужно и без спешки. Потому что воздух наш, а я знаю, о чём говорю. А после сделать так, чтобы Америка и не вздумала лезть. По примеру Японии, которая перестала бы канителиться, превратить её атлантическое побережье в сплошной Перл-Харбор. И в Африке не было бы проблем, и у Москвы – надежды на помощь, которой они только и держались. Остались бы в одиночестве, а мы бы подготовились.

А теперь они будут нам мстить. Для того и собрали этот паноптикум. Кому там меня судить, дегенератам, пачкавшим штаны во время наших налётов? Конечно, вот за этот вот испытанный страх. И никогда не простят. Я не рассчитывал на снисхождение, я в нём не нуждаюсь. Ни когда паясничал и глумился над ними, ни когда защищался. Смерти не боюсь.

У меня с ней, можно сказать, договорённость. Что умру, когда пожелаю и как пожелаю. Но верёвка – брр! И висеть на потеху толпе? Фюрер нам завещал: только от собственной руки. У меня дрожь отвращения, как представлю, кто-то заворачивает мне воротник.

Я ни о чём не жалею, потому что хорошо пожил. У меня было всё: слава, власть, деньги и много всего красивого. И во многом благодаря фюреру. Неужели же я так неблагодарен, что не уйду за ним по собственной воле, а не потому, что чьё-то решение! Да, я пытался тогда отстранить Адольфа и принять власть. Мне хотелось спасти то, что осталось от Германии. Но фюрера я любил всегда и продолжал любить. Конечно, достойней было бы застрелиться, я солдат, остаюсь им. Но фюрер не застрелился. И знаешь, что я тебе скажу: если б чудо вызволило меня и была бы возможность, я всё равно выбрал бы яд. Чтоб пройти последний путь моего фюрера.

Бомжам-то сейчас холодно

Из разговора

Да он мне сразу понравился. Хотя и слабый, как оказалось. Ксана ещё с нами. Она от мужа сбежала, да что-то там не срослось. Теперь с нами. Так втроём и мыкались. Она то со мной, то с ним. Не обижала. Я за пять лет хорошо места изучил. Там чердак открыт, там котельная, где нальют. Мы много пьём, чтобы жить. Или, например, магазины. Встанешь – не знаю почему, у одного охотно подают, а у другого – совсем ничего. Запоминаешь, где подают. У меня в голове как карта. С закрытыми глазами.

Хорошо летом. Можно просто в парке, забраться поглубже. К утру, конечно, пробирает. Но ничего, встал, зарядку сделал – и за работу. Однажды мы в такие дебри залезли, а там в середине вроде поляны, а вокруг заросли. И с дороги не видно. Натащили ящиков, досок, сколотили себе пристанище. Просто дом. Месяц прожили по-человечески. Пока охранник, как-то набрёл на нас, не прогнал. Да не всё ж на одном месте.

А тут снег пошёл. Это каждый год так, тяжело к зиме. Но им-то в диковинку. Стали думать, как жить дальше. Вариант – на юг пробираться. Дорогу знаю. И тут мне вдруг вштырило: а давайте на войну запишемся. А что? Документы есть, я их вообще берегу. Они у меня в специальном пакете к телу приклеены. Стали считать, какие у нас с того деньги будут. Говорят, двести, а то и триста. Я таких в руках не держал. Если на полгода и не убьют, можно потом пожить как следует.