Читать книгу Традиции & Авангард. №2 (25) 2025 - Литературно-художественный журнал - Страница 7

Шпили башен вспарывали небо,

Звёзды заблудились в тополях,

На ветру раскачивались вербы.

Я была в гостях у короля.

Билась ночь в окно летучей мышью,

И стонали чёрные поля,

Спал огонь под сводчатою крышей.

Я держала руку короля.

По-другому никогда не будет.

Даже начиная жизнь с нуля,

Безусловно, маленькие люди

Выполняют волю короля.

Слабый платит кровью, а сильнейший

Слышит, как рыдают и скулят.

И глаза прекрасных, нежных женщин

Гаснут по приказу короля.

Крик заполнил каменные стены,

Загорелись алым соболя,

И теперь с собой двуликий демон

Забирает душу короля.

Всё ещё бугрилась и дрожала

Замок поглотившая земля,

И плясал на острие кинжала

Отблеск от печати короля.

И цвели на гобеленах розы,

И лилось вино из хрусталя.

Пропадая, словно под гипнозом,

Я всегда любила короля.

А воздух мая был игристым

И хмелем бил наверняка,

Ванильных яблонь цвет душистый

По саду плыл, как облака.

Над изголовьем сны летали

То о морях, то о любви,

И мальчик бредил островами,

Куда не ходят корабли.

Но сорок лет – как сорок станций,

Уход во тьму по одному,

Когда приходится прощаться,

Не понимая почему.

Глухой ноябрьскою ночью

Тяжёлых звёзд холодный строй,

И бой, казалось бы, окончен,

Но всё же не окончен бой.

И, глядя чутко и тревожно

На мир в заплаканном окне,

Ты ищешь то, что невозможно, —

Мечту о будущей весне.

Ночь спускалась, дрожала и пела,

Как невидимая органза,

Подводило предательски тело

На каких-нибудь полчаса.

Море высохло, лето сгорело,

Стыли мёрзлые сосны в лесах,

И звезда, умирая, звенела

На каких-нибудь полчаса.

И кружилась метель, и ревела,

Закрывая собой небеса,

Я на целую жизнь постарела

За каких-нибудь полчаса.

И ветра, надрываясь устало,

В три погибели ветви согнут,

Я на целую жизнь опоздала

За каких-нибудь пять минут.

Голос пел крылом осиным,

Шелестел густой листвой

И московским небом синим

Плыл над талою водой.

Двадцать лет – какая роскошь,

Нескончаемые дни,

По глазам твоим наотмашь

Бьют арбатские огни.

И трамвайными звонками

В пьяном воздухе хрусталь,

Отправляешь фото маме,

Не сказать в какую даль.

И последний тёплый вечер

Тихо льёт печаль свою,

Ты поедешь до конечной,

А потом умрёшь в бою.

Я пою тебе осанну,

Безымянный рядовой,

Если я не перестану,

Значит, мир ещё живой.

Голос мечется и рвётся,

Сколько память ни храни,

Ничего не остаётся,

Кроме фото и любви.

Пишите, как в паспорте, месяц и год.

Хотите курить? Можно в форточку. Вот

Жемчужные серьги, кольцо и браслет,

И больше при ней ничего вроде нет.

Печати проставим, и можно идти,

Её увезут около десяти.

Увидеть? Не надо бы большей беды,

Ложитесь. Сестра, принесите воды.

Он вышел на улицу, сник, и погиб,

И вздрогнул от света, от зелени лип,

Смотрел не мигая сквозь дым сигарет,

Как ветер гоняет бумажный пакет.

Он думал, что будет потом, и ещё

Что мир укрывается серым плащом,

Что вишни цветут и доводят до слёз,

Что в спальне останется запах волос.

Пишите, как в паспорте, кем, и когда,

И как расстаются в земных городах.

Он вышел на улицу, в долгий покой,

И вечность ему помахала рукой.

Каренина, маршрут построен:

Тверская, пригород, перрон.

И вывески неровным строем

Сливаются в сплошной неон.

Любовь – неуловимый призрак,

И ты никто, и звать никак.

В твоих глазах горит капризный

Смертельный опиумный мак.

Им дела нет и нет печали,

Что так хрупка твоя броня,

Что руки колыбель качали

И звёзды падали в моря.

Моя растоптанная нежность

Заполнит снежную Москву.

В такси, в слепую неизбежность,

Но всё равно опять к нему.

И вяжет ночь покров на спицах,

И я вне рамок и систем

И, как мечта самоубийцы,

Недостижимая совсем.

Среди зимы блестит столичный

Луны шлифованный алмаз.

Я думаю уже привычно,

Что видимся в последний раз.

Над речкой замер дух берёзовый,

Над выгнутой спиной моста.

В осеннем дне, ещё не познанном,

Мучительная красота.

Пока мы здесь, и жизнь наивная

Подбрасывает нам любви,

И тянется дорога длинная,

Теряется в лесной дали.

Пусть воин спит непотревоженный

И крестит мать его во сне.

Всё это наше, это сложено

И о тебе, и обо мне.

Полей желтеющих наследие

И листьев острые края.

В тебе звучит моё бессмертие

Последним словом сентября.

Море смерит пульс в запястье,

Не давая умереть,

И ловцы земного счастья

Вытянут пустую сеть.

Лорелей тягучий голос

Набирает глубину,

Чтобы лодка напоролась

На подводную скалу.

Что блестит во тьме тревожной,

Ледяная, не своя,

Человеческая кожа

Или рыбья чешуя?

Тот, кто больше не вернётся,

Не жалеет ни о чём,

И звезда лежит в колодце

С переломанным лучом.

Доведённая до дрожи

И укрытая плащом,

Лорелей сидит в прихожей,

Но звонок молчит безбожно,

Им не встретиться, похоже,

В этом мире невозможном

Или где-нибудь ещё.

Так волшебно и совсем не страшно

Стрелки на часах замедлят бег,

Будет мальчик в беленькой рубашке

Из окна смотреть на первый снег.

Нежным пухом ровно и упрямо

Он укроет дворик не спеша,

И обнимет молодая мама

Худенькие плечи малыша.

Светлый день морозною картиной

Выступит спасением из тьмы,

Хоть в пустой и маленькой гостиной

Нет уже ни мамы, ни зимы.

С Новым годом, камуфляж и вата,

С новым счастьем, ледяной блиндаж,

Ну а мальчик с новым автоматом

Ныне, присно и навеки наш.

И под ёлку с изумрудной тенью,

Сколько бы войны он ни прошёл,

Бог ему положит сновиденья,

Все о том, что будет хорошо.