Читать книгу Традиции & Авангард. №2 (25) 2025 - Литературно-художественный журнал - Страница 3

Калипсо, дочь Атланта и Плейоны,

Не так пленит скитальцев и бродяг,

Как яд Эвтерпы. Счёт на миллионы

Вкусивших рифмы афродизиак.

О грешники – герои и профаны,

Рабы бессмысленных и хладнокровных букв!

Себе самим наносите вы раны,

Впечатывая строчки в ноутбук

Или скрипя, как в старину седую,

Стальным пером по писчему листу, —

Подобно самохвалу ветродую,

Впустую гимн поёте колдовству,

Бесплотной деве – престарелой музе.

Слова произнесённые мертвы!

Как однодневки-мотыльки – иллюзий

Недолговечных памятники вы.

Тщеславные творцы мертворождённых,

Живущие с обманом во грехе.

Вас слава призрачная, словно заклеймённых,

Приковывает к творческой сохе.

В Потсдаме пасмурно и душно,

А в Трептов-парке тишина.

И только чей-то змей воздушный

Летит в другие времена —

В Берлин, где посреди развалин

Полощет ветер красный стяг.

Где с транспаранта смотрит Сталин

(Закрыв собою вход в Рейхстаг)

Туда, где девочку от пули

Спас русской гвардии сержант —

Он и поныне в карауле,

И меч в его ладони сжат.

И словно кадр из старых съёмок:

Сегодня в русском городке

Фашистов бьёт его потомок

С мечом карающим в руке.

А в парк, что возле тихой Шпрее,

С цветами в майский день придут

Славяне, немцы и евреи,

Чтоб поклониться павшим тут.

Тенью пройду между старых домов —

Серых панельных и чёрных сосновых,

Где в переулках забытых годов

Редко встречаешь товарищей новых,

А вспоминая былые пути,

Стёжки-дорожки, проходы-тропинки,

Время – рассыпанное конфетти —

Чаще приводит меня на поминки,

Чем на пирушки студенческих лет,

Где и друзья молодые, и сам я

Юным подружкам изысканный бред

Нежно шептали. И только касанья

Нам позволяли они иногда

Рук их горячих и щёк их горящих.

Всё это было когда-то, когда

Мы не скрывали ни чувств настоящих,

Ни восхищенья невинностью их,

Ни мимолётности очарованья,

Ни откровенных желаний своих

После единственного свиданья.

Всё это тени! И я средь теней

Тенью брожу, беспокоя прохожих.

Память мне пишет на каждой стене

Столбики слов, на поэму похожих.

Что спасает от боли, когда вдруг умирает друг?

Путь человека тяжёл и тернист, но совсем не долог.

Память хранит все пожатия крепкие тёплых рук,

Боль и улыбки того, кто для нас был и мил, и дорог

В сутолоке, в беспокойствии наших бегущих дней,

В том, что зовём иногда мы судьбою своею и Летой.

В ежедневном безмолвном, бескровном сражении с ней

Не бывает героев, и, как всегда, недопетой

Остаётся строка главной саги про жизненный путь —

Где-то яркой, а где-то немного наивной, банальной.

Чтобы друг спел её и взгрустнулось ему чуть-чуть

О былых временах в этой песне его поминальной.

Небо – синяя птица – зоб полощет зарёй,

Из облаков лохматых гнездо над планетой вьёт.

Если кошмар приснится, в землю его зарой,

И если тебе не спится, отправляйся в полёт

Над тихой ещё до срока землёю своих скорбей

И радости безотчётной, где жил ты и счастья ждал.

Лети, как с ладошки детской летит в никуда воробей,

И вести неси благие всем тем, кто, как ты, не спал

В прошедшую ночь тревоги и смуты, когда весна

Безгреховно родится зелёной листвой и травой,

Когда прорастают навстречу новой заре семена

Цветов прошлогодних и злаков, как на востоке искрой

Прорастает Светило, даря безвозмездно тепло.

Лети в долгожданные дали – туда, где сбывается сон.

Всё, что с тобою было, никуда от тебя не ушло,

И ты, растворяясь в небе, живи до конца времён.

Когда наблюдаешь их быстрый полёт —

Как будто сам Бог открывает кавычки,

Где лето распишет стрижей переклички

Крылатыми знаками радостных нот.

Настанет время – снова сядем рядом

Кропить дешёвой водкой разговор.

Нас дружно будет память лихорадить

И уводить из радости в минор.

Мы выбрали такой детерминизм,

Такую бешеную, с ямами стезю,

Такую сросшуюся с терниями жизнь,

Что пей – не пей, а ни в одном глазу.

А позже заварганим чай обычный —

Портяночный, грузинский в доску чай,

Теперь надолго ставший заграничным,

Чтоб под чифирь немного помолчать.

Про наших вспомнить. И не наших тоже.

Одних уж нет… Но мы ещё живём —

Родные же до слёз нестыдных рожи

Из края дикого, богатого рыжьём[1].

Судьба – не фильм про «Золото Маккенны»!

Нас породили дикие места —

В притоках драгоценных речки Лены

Мы родились свободу отыскать.

Мы до сих пор не трусим и не верим.

Просить о чём-то? Да помилуй Бог!

Но истину единой мерой мерим —

Родным до боли словом – Бодайбо.

Настанет время – а оно настанет! —

Мы снова будем вместе песни петь.

Те, что хранить не перестанет память,

Пока всех нас не одолеет смерть.

Сибирская в прострации весна

То снегом сыпала, то вдруг зазеленела.

Жарой сменились дни легко и смело.

Однако ночи холодны весьма.

Как, впрочем, и всегда в краю бурлящих рек

И северного озера, что морем

Зовёт здесь каждый местный человек.

И я, тому не прекословя, вторя,

Снимаю шляпу пред скопленьем вод.

Живу я здесь уже который год —

От юности далёкой до седин.

И вроде семьянин, но всё один

Брожу обычно, очень не спеша,

По городу губернскому, дыша

То свежим ветром, с моря налетевшим,

То копотью печных и прочих труб —

Фабричных, выхлопных. А проще – вешним

Я воздухом дышу, и он мне люб.

Ну что же, этот мой анжамбеман[2],

Как город наш – конечно, не фонтан.

Зато фонтан есть в центре городском!

Есть церкви милые, гостиные дворы,

Но если честно, то грязней дыры

Я не встречал нигде в рассеянье людском.

И при царях богат был город мой.

Когда-то на пропой давали золотой

Извозчику матёрые купцы

И городка всесильные отцы

На Пасху не скупились. Всем владея,

Они, как правило, все были иудеи,

Но выкресты. Настроили дворцы

Себе, больницы разным людям бедным,

Гимназии, доходные дома,

Но грязен город был ещё при них весьма

И на события, как и сейчас, был бледным.

Ну, что-то мысль моя течёт, как мысь[3] по древу…

А надо бы сказать о прочих пустяках.

Впустил бы я в стихи свои рассказ про деву

Прекрасную, о Колчаке и о большевиках,

Но ноги путника-поэта не внимают

Ни словесам, ни мыслям – каждый миг

Они пейзаж окрестный изменяют,

Пока он бродит на своих двоих.

И вот уже река прохладой бирюзовой

Блестит на солнце – манит утонуть!

Она была бы вовсе образцовой,

Когда бы согревалась хоть чуть-чуть

В своём истоке из морского чрева.

Но нет – весь год безумно холодна.

И, кстати, друѓ и, чем она не дева?

Жаль, лишь в себя с рожденья влюблена.

А я в соседстве с нею проживаю

И, как теперь, до берега дойдя,

Гуляю там по самому по краю,

Беседы с ней неспешные ведя.

И чушь несу, и в рифму сочиняю

Про город, про любовь и про себя.

Пытаюсь жить подобно речке быстрой,

Бегущей вдаль куда-то навсегда,

При этом оставаясь звонкой, чистой,

Не убежавшей вовсе никуда.

Она, себе желая жизни вечной

И красоту и юность сохраня,

Поёт о чём-то главном, бесконечном —

Мятежно и светло, почти как я.

От зари до зари, от темна до темна

Эта пена морская, как брага, пьяна!

Эти южные ночи, как женщины-вамп,

Это счастье бессрочно дарящие вам!

И рассветное солнце, сходящее с гор

На Алушту и Ялту, Гурзуф и Мисхор,

Зажигает сердца и огнём веселит.

И всегда молодым оставаться велит.

Море дивное, дай я тебя обниму

За желанье взаимное счастья в Крыму,

Где в зелёную тогу одет кипарис

И глядит на людей, словно князь, сверху вниз,

Где колышет прилив старый парусный ял

И кипящей волной ударяет в причал.

Где когда-то гуляла и юность моя,

Словно солнцем июня, бессмертно горя.

В дни майские, когда метели

Черёмух снежный цвет несут,

В Иркутске соловьи запели,

Которых не слыхали тут

Ни коренные горожане,

Ни пришлые из мест иных.

А птахи – нежные южане,

Певцы любви, рулад ночных

И трелей сладостных и длинных —

Аккордами тревожат сон.

И сердца ритм от песен дивных

Звучит их нотам в унисон.

Имея времени чуть-чуть,

Не отвлекаясь всуе,

Я мыслю – то есть жизнь влачу,

А значит, существую.

Всё сказано, и всё старо —

Был прав старик Декарт.

Я не гадаю на Таро,

Но верю в силу карт,

Где география страны,

Планеты и моя

В единство жизни сплетены —

Лишь в этом магия!

Мне остаётся завершить

Свой глобус бытия —

Смотать в клубок, страницы сшить

Без лести и вранья.

Затуманился свет – ненаставшее новое утро

Выпадало в осадок колючим, несносным дождём.

Нам кричали стрижи из-под туч антрацитных: полундра!

Будто мы моряки и плывём через штормы вдвоём

На борту обветшавшего в странствиях древнего судна,

С мачтой, вырванной с корнем, как бурей в Крыму кипарис.

И земля нам казалась, как море чужое, безлюдна,

А у нас не осталось и малой надежды спастись.

Мы смотрели из окон квартиры, мгновенно остывшей,

На печальное буйство далёких арктических фей,

И желали мы мира под нашей семейною крышей,

Возвращенья любви и живого тепла вместе с ней.

Не плачь о Риме, о авлет![4] О греческих царях

Не пой, аэд[5] иль кифаред[6], не поминай сей прах.

Их солнце древнее зашло с улыбкой на устах,

И утопил Харон весло давно в других слезах.

Остались только имена, значенья изменив.

Но и теперь идёт война под ветвями олив

И гибнут отроки в бою за власть царей иных,

Но эту песню я пою не про мужей земных,

Не про несчастных матерей, про жён и про сирот.

Пою, что Мир не стал мудрей и лишь войной живёт,

А русским подлости чужды! Языческая спесь —

Мать вожделенья и вражды – не будет править здесь!

В стране, где до Небес верста, а до царя сто вёрст,

Над нами только власть Христа – с рожденья и до звёзд.

А ты веди нас, атаман,

Куда глаза глядят —

Через восход, через туман

И прямо на закат!

Мы нынче смирные твои

Соратники и слуги,

Ты нас допьяну напои,

Как мы взойдём на струги,

Как мы возьмёмся за весло,

Как мы подымем парус.

Чтобы в бою всегда везло,

На стяге вышит пардус[7] —

Охотник жадный и лихой,

Ушкуйник и убивец,

И смел сей зверь куда с лихвой!

Да и в любви счастливец.

Веди нас в битвы, атаман,

За доброю добычей,

Чтоб золотом звенел карман,

Чтоб песнею девичьей

Казачьи полнились сердца,

Вздымалась плоть бесстыже.

Мир – хижинам, война – дворцам!

И воля тем, кто выжил.

Не довелось мне пить вина кометы,

Тем более чтоб пробка в потолок!

Зато в «Онегине» люблю читать про это.

А как же не любить, помилуй бог.

Кто нам родней всего и сердцу ближе,

Кто встал с пророками и гениями в ряд?

Живя хоть в Петербурге, хоть в Париже,

Все русские как Пушкин говорят.

В России, от Ростова до Камчатки,

Простого слова и любимых фраз,

Его стихов и сказок отпечатки

В любой душе и на сетчатке глаз.

Ещё и то любезно мне, потомку

Тунгусов диких, внуку казаков,

Что я, как Пушкин, рифм головоломку

Слагаю лучшим из известных языков.

Видел маму-покойницу в воскресенье, на Троицу —

Приходила во сне помолчать.

Улыбалась – не плакала, ни словами, ни знаками

Мне не стала она отвечать.

За собой не звала, не ругала, не гневалась —

Посмотрела тепло и по полю пошла…

И душа у меня безмятежною сделалась —

Не осталось ни капли в ней гнева и зла.

А когда луч лазоревый сдвинул штору оконную

И по векам моим пробежал налегке,

Я почувствовал, как прикоснулся ладонью

Кто-то близкий и ласковый к влажной щеке.

Давным-давно вино разлито в кратеры,

И мальчик-виночерпий задремал…

Что приуныли, братья-гладиаторы,

Неужто напугал бойцов Баал?

Арену посыпают свежей известью —

Смерть на миру как маковый цветок!

Идём сражаться с подлостью и низостью,

Здесь с нами Сила Крестная и Бог.

Так выпьем же вина, как кровь Христовую,

Не разбавляя крепости водой,

За жизнь Небесную, прекрасную и новую,

С улыбкой уходя в последний бой.

На смертный этот бой со стороны,

Как зрители бездушные, глазеем,

Мы – жители и граждане страны,

Для прочих в мире ставшей Колизеем,

Где лучшие и верные сыны,

Не ради Цезаря сражаясь, гибнут в битвах,

Но ради Бога, против сатаны.

Найдём же место им в своих молитвах

И будем помнить всех по именам

Назло Европе подлой и кровавой.

И по любви тогда воздастся нам,

А Родине – победою и славой.