Читать книгу Традиции & Авангард. №2 (25) 2025 - Литературно-художественный журнал - Страница 4

Родился в 1982 году в г. Кириши Ленинградской области. Окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета.

Публикации в литературных журналах «Знамя», «Нева», «Волга», «Север», «Огни Кузбасса», «Наш современник» и др., в еженедельниках «Литературная газета», «Литературная Россия», «Свободная пресса», «Русская планета». Автор книг «Три времени одиночества», «Я – русский», «На этом свете», «Битва за Ленинград», «Собиратели тишины».

Лауреат премий «Гипертекст», «Слово», «Альтернативная литература», «Радуга», премии им. В. Г. Короленко, премии им. Л. Н. Леонова.

За роман «Собиратели тишины» член союзов писателей России и Санкт-Петербурга. Работает в администрации Пушкинского района. В настоящий момент служит сапёром в зоне СВО. Награждён медалью «За отвагу».

Две тысячи километров остались позади. Вожак вышел из машины, устало потянулся. Душный донецкий вечер навалился на плечи сразу, без предварительных ласк.

В одних джинсовых шортах, хитро улыбаясь, из дома вышел Бабай. Поручкались, обнялись.

– Как дорога?

– Звездец. Перед Ростовом на М-4 фура перевернулась, всю дорогу загородила. Пробка выстроилась на двадцать километров. Жара под сорок. Звездец.

– А кондей ты так и не сделал в Штирлице?

– Так и не сделал.

– М-да. Грустно тебе было.

– Очень.

Штирлицем парни называли ржавенький «мерседес ML», переданный в подразделение в качестве гуманитарки. Машина хоть и была старой, но борозды не портила, отрабатывала на все сто и вытаскивала группу из разных передряг. Добрая была машина, везучая.

Бабай внимательно посмотрел на товарища:

– В роте кто-то слушок пустил, что Вожак из отпуска не вернётся, соскочит. А я знал, что ты вернёшься.

– Пропадёте же без меня, – усмехнулся Вожак.

– Ну, положим, не пропадём. Но мозг выносить будет некому.

– Штурман на задаче?

– Да, он сегодня заступил с Казаком. Пока ты тёлочек окучивал, обстановка сильно поменялась.

– Каких тёлочек? Побойся Бога, я женатый человек.

– Да ладно, – махнул рукой Бабай, – пару-тройку, поди, завалил на кровать.

Вожак улыбался и ничего не отвечал. Бабай потянул носом воздух, нарочито принюхиваясь к Вожаку:

– Ну точно тёлочкой пахнешь, и не одной. Сразу видно, из отпуска прибыл.

За чашкой чая Бабай рассказывал свежие новости. Полку поменяли зону ответственности, и группа переехала из Тоненького на новое место, ближе к фронту. Затрёхсотился Француз во время ротации. Работы вроде бы стало меньше, но всё это до поры до времени. Ходят слухи, что скоро будут переезжать на новое место: фронт двигается слишком быстро.

– Для меня привёз что-нибудь из отпуска? – с надеждой спросил Бабай.

– Конечно. – Вожак открыл барсетку и достал плитку шоколада. – Держи. Бабаевский.

– С…ка.

В обычной жизни Бабая звали Женя, ему было слегка за тридцать, он работал слесарем на заводе металлоконструкций, женат, детей нет. И жизнь он вёл совершенно обычную: пятидневка на работе, по выходным – дача и шашлыки с друзьями, когда вечером в пятницу начинаешь выпивать, в субботу продолжаешь, в воскресенье похмеляешься и в понедельник с тяжёлой головой снова выходишь на работу. И так неделя за неделей, месяц за месяцем, за годом год. Если бы его спросили, устраивает ли его такая жизнь, то он не понял бы вопроса, пожал плечами. Все так живут, что тебе надо вообще, чего привязался? Самый умный?

Бабай был из той породы русских мужиков, которые и своего не отдадут, и лишней копейки не потратят, и подберут всё, что плохо лежит. Куркулистая его натура требовала ощутимой пользы ото всего, на что падал взгляд и к чему прикасались руки. Перед тем как купить планшет, он внимательно изучал характеристики, выбирал оптимальный по цене и качеству, а потом колесил по всему Донецку, чтобы купить самый дешёвый. Ему было проще отмыть от грязи затрофеенный шлем, чем покупать в военторге новый. «Бабай, а тебя не смущает, что твой шлемак с трупа сняли?» – «Вообще параллельно, я же помыл его. С “Фэри”». При этом для друзей он был открыт, как ребёнок, как кулинарная книга, в которой есть рецепты на все случаи жизни.

Чаепитие парни закончили за полночь.

– А кто после меня в отпуск? – спросил Вожак.

– Я, – улыбнулся Бабай.

Из Донецка Бабай уезжал на рейсовом автобусе до Петербурга. Это был самый душный, самый утомительный и самый дешёвый маршрут. Вещей с собой он не брал: небольшой рюкзак и сумка с документами, карточками, деньгами. Вот и весь скарб. Ему досталось место в конце автобуса. Зажатый между двумя ядрёными, в самом соку женщинами (казачки, кровь с молоком), Бабай цокнул и тяжело вздохнул, ощущая, как внутри всё закипает, волнуется, как твердеет всё то, чему положено твердеть у молодого голодного мужика.

У Бабая был простой и надёжный план: он не собирался возвращаться из отпуска.

Он не хотел штурмовать вражеские укрепы. Он не хотел сидеть в закрепе в тесном и хрупком блиндаже, когда днём и ночью, без перерыва на обед, по тебе работает вся арта на свете.

Он не хотел убегать от дронов-камикадзе. Он не хотел сбрасывать ВОГи на хохлов. Это только на мониторе всё выглядит как компьютерная игра: завис, прицелился, включил нижнюю подсветку, отправил гранату… Но Бабай знал, что это не игра, что осколочная граната от АГС-17 несёт смерть. Вот противник: бежит, прячется, думает, что укрылся. А вот он, Бабай, следит с мавика за каждым его движением, зависает над кукольным телом в режиме аса и нажимает на кнопку. Граната летит, взрывается, и человек, чьего имени он не знает, перестаёт шевелиться. И только синий скотч на отлетевшем в сторону шлеме напоминает Бабаю, что всё сделано правильно, задача выполнена и штурмовая группа может продолжать движение.

Бабай больше не хотел воевать.

Он чувствовал себя смертельно уставшим, постаревшим на пятьдесят лет. Душа его одряхлела, иссохла, утратила вкус радости и любви. И что с того, что ему тридцать два года? Он глубокий старик, и в глубине зрачков уже поселилась смерть. И каждый день страшно просыпаться. Страшно выезжать на задачу. Страшно жить дальше, когда следующий шаг может оказаться последним.

У Бабая был план, и перед отъездом он рассказал обо всём друзьям, Вожаку и Штурману. Парни пожали плечами и пожелали удачи. Ни у кого не повернулся язык осудить Бабая. Это с уютного дивана очень удобно судить «пятисотых» и призывать сражаться до последней капли крови. А люди, не единожды видевшие смерть, гораздо терпимее относятся к чужим слабостям.

Чем ближе автобус подъезжал к Петербургу, тем ощутимее менялась погода: влажность, температура воздуха. В приоткрытые окна залетал прохладный ветер, обдувал лицо шершавым порывом, и Бабаю становилось спокойнее от этой прохлады, дышалось легче и глубже. Менялся пейзаж за окном. Буйство южных красок, бескрайние поля с подсолнухом и кукурузой сменили смешанные дремучие леса, в которые ступишь одной ногой – и тут же заблудишься. И вековые ели, и белые-белые берёзы заставляли Бабая удивляться самому факту своего существования. Неужели это не сон? Господи, как давно не был дома…

Первые три дня он пил. Бабаем его называли не зря – в состоянии опьянения он натурально дурел, ловя вожжу под хвост. Он пил яростно, страшно, весело, шало. Он пил так, что домашние боялись сказать лишнее слово, а соседи безмолвно сидели по квартирам. Его взгляд мутнел, наливался страстью и был способен прожечь стены кирпичных домов. Он шатался по квартире, звонил друзьям и бывшим женщинам, в любой момент готовый сорваться и побежать на край света. А куда ещё бежать человеку, вернувшемуся с войны? Край света для того и придуман, чтобы туда сбегать, когда душу рвёт на части от боли и жалости к самому себе.

На четвёртый день он проснулся с больной головой и отчётливо понял, что больше пить не хочет, что отпущенная ему бочка вина выпита, а край света… Подождёт край света, никуда не денется.

– Самое главное в этой схеме – что всё абсолютно законно. ВВК[8] наше, там сидят свои люди. Надо будет, конечно, полежать в больничке, чтобы все анализы, все справки и заключения по-настоящему, без липы. После этого получаешь справку о негодности к дальнейшему прохождению службы, тебе присваивают категорию «Г». Справку мы по линии военкомата отправляем в строевую часть твоего полка, и они уже готовят приказ об увольнении. Тебе даже в полк возвращаться не надо будет. – Антон, старый друг ещё со школьной скамьи, говорил уверенно, со знанием дела.

– И какая цена вопроса? – спросил Бабай.

– Лям.

– Это серьёзные деньги.

– Нет, брат, это смешные деньги. Только потому, что мы старые друзья. Для человека с улицы услуга стоит три ляма. Потому что люди рискуют своей свободой, на секундочку, чтобы вас вытащить оттуда. Рискуют честным именем и репутацией.

– Рискуют, говоришь? – Бабай отвернулся. Разговор был ему неприятен.

– Слушай, я всё понимаю. Моего интереса здесь нет вообще. Если согласен, то деньги вперёд. Если нет, то нет.

– Я согласен.

Совесть его не мучила. Он воевал уже полтора года, прошёл ад Авдеевки; он убивал сам, много раз пытались убить его. Он не был добровольцем и не считал себя героем, просто не стал бегать, когда пришла повестка, посчитал это ниже своего достоинства. И, положа руку на сердце, не единожды об этом жалел. В его, Бабаевой, картине мира он сполна отдал долг Родине, сделал всё, что нужно, и даже сверх этого, так что Родина оставалась ещё немного должна. И сейчас он просто хотел соскочить.

В военном госпитале, куда его положили на обследование, свободных мест практически не было. В хирургическом отделении все палаты были забиты ранеными: бойцы без рук, без ног, с аппаратами Илизарова. У каждого из них была своя исключительная история, и вместе с тем все истории были похожи одна на другую: выход на задачу, прилёт, промедол, отключка… Кого-то вытащили сразу, кто-то полз к своим несколько дней, кто-то ждал эвакуации несколько недель, сидя в сыром подвале под ежеминутным обстрелом, начиная гнить заживо, уже ни на что не надеясь. Для многих из них война закончилась, впереди была инвалидность до конца дней. Но никто не жаловался на судьбу. Впереди была жизнь, и это уже считалось большой удачей.

В госпитале Бабай провёл две недели, и в душе его родилось тягучее чувство богооставленности, словно он один держит круговую оборону в разбитом здании. Чувство это усиливалось с каждым днём, выплёскивалось наружу раздражением, бессонницей, внезапными слезами в подушку.

– Всё на мази, брат, – позвонил Антон. – Книжки твои сдал в библиотеку, люди работают по твоему вопросу.

Антон шифровался, как школьник, но Бабаю было всё равно.

– И когда результат?

– Скоро. Я приеду к тебе, это не телефонный разговор.

Он навестил Бабая через несколько дней. Они вышли во внутренний дворик, сели на скамейку, подальше от посторонних глаз и ушей.

– Короче, тема такая! На вэвэка будут сидеть три врача: двое наших, один левый, он ни о чём не знает. По документам, у тебя раздроблен правый коленный сустав и ещё что-то хитрое, то ли нерв задет, то ли ещё что-то. Суть не в этом. Тебе надо будет зайти и выйти, подволакивая правую ногу, не сгибая её в колене. Запомнил? Это важно, братан.

– Да запомнил, запомнил.

– Тебе присвоят категорию «Г» на три месяца…

– Почему на три?

– Больше не дают. За эти три месяца у тебя начнётся осложнение, люди оформят все документы и вместе с ними отправят тебя в Донецк.

– На х…ра?

– Твой диагноз должна будет подтвердить местная вэвэка. Сейчас так. И уже на основании её заключения тебя приказом демобилизуют по состоянию здоровья и исключают из списков части.

– А она подтвердит? Местная вэвэка?

– Она подтвердит. Везде есть свои люди.

– Ну просто мафия какая… Дон Корлеоне, б…я.

– Дон Корлеоне нервно курит.

Чем ближе была дата комиссии, тем неуютнее чувствовал себя Бабай. Ему не было стыдно за своё решение, тут каждый сам пытается выжить, всеми правдами и неправдами. Ему просто было очень неспокойно, тревожно. Ему стало казаться, что обман обязательно вскроется, что его ошельмуют перед всем полком и отправят на штурм в один конец. Собрался с духом и позвонил Вожаку:

– Как у вас обстановка?

– Да нормально, работаем. Скоро под Селидово переезжаем, там вроде блиндаж нам нашли в лесополке.

– А чего так?

– Фронт двигается, уже на пределе долетаем.

– А хохлы как?

– Да охренели, твари. Небо контролят, машины жгут. В общем, всё как обычно. Ты-то как?

– Да лежу в госпитале, завтра вэвэка…

– А-а-а… И какие прогнозы?

– Самые благоприятные.

– Ну, это хорошо, рад за тебя. Ладно, Бабай, мне работать надо…

– Давай, давай, конечно.

– На связи.

И вроде бы разговор был самый обычный, и Вожак ни в чём его не обвинял, но уже чувствовалось, что они находятся на разных планетах. У Вожака рвутся мины и снаряды, жужжат камикадзе, на его планете убивают не понарошку, взаправду убивают, страшно и окончательно. А у Бабая… А что у Бабая? Птички поют за окном, мирное небо над головой, в больничку ничего и никогда не прилетит. Вот только бессонница…

Он вошёл в кабинет, подволакивая ногу, как учили. Остановился у широкого стола.

– Как вы себя чувствуете? Жалобы есть?

– Нет, жалоб нет, – ответил Бабай.

В горле пересохло.

– Как ваше колено?

Бабай молчал. Он покраснел как помидор и не мог выдавить из себя ни слова.

– Я спрашиваю, ногу согнуть можешь?

И Бабай ответил то, что должен был ответить. Правильный ответ возник мгновенно, разбивая вдребезги все планы и надежды. И на душе сразу стало легко и спокойно. Бабай не знал, что будет с его жизнью дальше, но точно знал, что за этот ответ ему никогда и ни перед кем не будет стыдно.

– Могу.

И несколько раз присел для надёжности.