Читать книгу Щепки. Записки ненормативного психолога. Иногда, чтобы начать жить, нужно дать трещине разрастись - Наталья Зверь - Страница 10

На следующее утро Алиса проснулась с ощущением тяжелого похмелья, хотя не пила ничего крепче чая. Причина висела в воздухе – невысказанная, но ощутимая, как запах гари после пожара.

Максим вел себя с ледяной вежливостью. Он передавал ей соль, не глядя в глаза. Говорил «спасибо» ровным, безличным тоном. Это была его версия шторма – не крик, а полярная стужа.

«Я уезжаю в Берлин на выходные», – сказала она за завтраком. Голос не дрогнул. Она тренировалась перед зеркалом.

Он медленно доел свой омлет. Отложил вилку. Вытер салфеткой губы.

«С кем?» – спросил он. Один-единственный вопрос. Острие кинжала.

«Одна».

Он кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. «Деловая поездка? Новый клиент?»

«Нет. Просто поеду».

Он поднял на нее глаза. Взгляд был пустым, как у рыбы на льду. «Я не могу позволить этому случиться».

«Ты не можешь позволить?» – она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. – «Я не прошу твоего разрешения, Максим. Я информирую тебя».

Он встал, подошел к окну. Стоял спиной к ней, глядя на город.

«Твое поведение становится все более иррациональным. Поездка в одиночку в чужой город. Без цели. Это небезопасно. Нелогично. И… неприлично».

Последнее слово он произнес с особым отвращением.

«Неприлично?» – она засмеялась. Резко, почти истерично. – «Что в этом неприличного?»

«Жена не ездит одна в неизвестные поездки! – он резко обернулся. В его глазах вспыхнул огонь. – Люди подумают Бог знает что! Или тебя это уже не волнует? Ты готова опозорить меня? Опозорить наше имя?»

«Наше имя? – она встала, отодвинув стул. – Твое имя, Максим! Всегда только твое! А что насчет моего имени? Моей жизни?»

«Я дал тебе жизнь! – он ударил кулаком по столешнице. Зазвенела посуда. – Я поднял тебя из той помойки, где ты копошилась! Дал тебе все! А ты… ты теперь решила, что можешь плюнуть на все это?»

Она видела его злым. Холодным. Но таким – с искаженным от ярости лицом, с трясущимися руками – она не видела никогда. Это было страшно. И… освобождающе. Наконец-то настоящий.

«Я не просила тебя меня „поднимать“! И моя жизнь не была помойкой! Это была МОЯ жизнь!»

«Твоя жизнь была нищетой! – закричал он. – Ты жила в дыре с этим… этим грязным художником! Ты носила рваные джинсы и ела дешевую лапшу! И ты хочешь вернуться к этому? К этому позору?»

Слово «позор» повисло в воздухе. Оно било по ней, как плеть. Но вместо боли рождалась ярость. Глубокая, древняя, как мир.

«Да, может быть, я хочу! – выкрикнула она. – Может быть, твой идеальный мир задолбал меня! Может быть, я предпочитаю рваные джинсы твоим идиотским платьям! Может быть, я хочу есть дешевую лапшу и не бояться разбить хрустальную блядскую рюмку!»

Она отдышалась. Грудь вздымалась. Она сказала это. Она сказала «блядскую». Вслух. В своей безупречной гостиной.

Максим смотрел на нее с таким отвращением, будто она была насекомым, выползшим из канализационного стока.

«Идиотские платья… – он медленно покачал головой. – Блядская рюмка… Так. Теперь я все понял. Ты не просто устала. Ты… опустилась. Ты стала грубой. Вульгарной. Ты стала… обычной».

Он произнес это как приговор. «Обычная». Самое страшное оскорбление в его лексиконе.

«Знаешь что, Максим? – она подошла к нему вплотную. – Может, именно в этом и счастье? В том, чтобы быть обычной? А не вылизанной куклой в твоей витрине!»

Он смотрел на нее, и его лицо постепенно застывало. Ярость уходила, сменяясь чем-то более страшным – холодным, безжалостным расчетом.

«Хорошо, – сказал он тихо. – Хочешь быть обычной? Пожалуйста. Но обычные женщины не живут в пентхаусах. Они не носят жемчуг. Они не ездят в Берлин, когда им вздумается».

Он сделал паузу, давая словам просочиться, как яду.

«Твоя карта заблокирована. С этого момента. Ты получишь разумное содержание на продукты и бытовые нужды. Никаких личных расходов. Никаких поездок».

Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он ударил в самое больное. В финансовую зависимость.

«Ты не можешь…» – прошептала она.

«Могу. И сделаю. Пока ты не одумаешься. Пока не вернешься в нормальное состояние».

Он повернулся и пошел к выходу. У двери остановился.

«И смени, пожалуйста, ароматизатор. От этого меня тошнит».

Дверь закрылась.

Алиса осталась одна посреди разгрома, который устроили не вещи, а слова. Она подошла к столу, уцепилась за столешницу. Первая щепка полетела. И это была она сама.

Финансовая блокада. Это было гениально и жестоко. Он знал, что без денег она беспомощна. Что ее бунт – это бунт на птичьих правах.

Она посмотрела на свой телефон. Билет в Берлин был куплен. Но чем она будет платить за отель? За еду? Ее карта была мертва.

Унижение жгло ее изнутри. Он поставил ее на счетчик. Как непослушного ребенка, которого лишили карманных денег.

Она медленно подняла голову и посмотрела на трещину в стеклянной столешнице. Та самая, с которой все началось. Она стала больше.

Алиса провела по ней пальцем. Острая кромка больно царапнула кожу. Капля крови выступила и упала на белый лак стола.

Она смотрела на алую точку. И вдруг поняла.

Щепки уже летели. Остановиться было нельзя. Можно было только отпрыгнуть в сторону или пойти под топор.

Она достала телефон. Написала Светлане.

«Срочно нужна работа. Любая. Деньги. Твои знакомые, может, кто ищет психолога?»

Потом она написала Льву. Всего три слова.

«Деньги кончились. Помоги».

Она не жаловалась. Она констатировала. И просила помощи. Впервые в жизни.

Ответ пришел через минуту.

«Приходи. Сегодня. Найдем работу. Деньги будут».

Она положила телефон. Подошла к разбитой рюмке. Подняла еще один осколок. Положила его в карман рядом с первым.

Теперь у нее было два талисмана. Два острых, режущих напоминания.

Война перешла в новую фазу. Из психологической в экономическую. И она была готова.