Читать книгу Щепки. Записки ненормативного психолога. Иногда, чтобы начать жить, нужно дать трещине разрастись - Наталья Зверь - Страница 3

Дождь стучал по оконному стеклу, словно назойливый сосед, требующий впустить его в твою жизнь. Алиса смотрела на капли, расплывающиеся в грязные пятна на идеально чистом стекле, и думала о том, что именно так выглядит ее брак – внешне безупречный, внутри грязный и размазанный.

«Сколько можно смотреть в окно?» – голос Максима прозвучал ровно на той громкости, которая позволяла не кричать, но давала понять – вопрос не терпит возражений. Он ненавидел, когда она «уходила в себя». Это называлось «непродуктивная трата времени».

«Извини, задумалась», – она повернулась к нему, автоматически поправив идеально лежащую складку на шелковой блузке. Улыбнулась. Уголки губ – строго на сантиметр вверх, не больше. Вымуштрованная годами легкость.

Максим уже был готов к работе – костюм от ведущего дизайнера, часы дороже целого состояния, туфли, в которых он мог бы без стеснения заседать в парламенте любой европейской страны. Все как всегда. Все как пять лет назад. Все как должно быть.

«Ужин в семь. Не опаздывай», – он поцеловал ее в щеку. Всегда аккуратный. Всегда правильный. Иногда ей до судорог в сжатых челюстях хотелось, чтобы он разбил тарелку. Или закричал. Или сделал что-то живое, пусть уродливое, но человеческое.

Дверь закрылась с тихим щелчком бронированного замка. Алиса осталась одна в звенящей тишине просторной квартиры, где каждая дизайнерская вещь стоила больше, чем некоторые люди зарабатывали за год, и ни одна не была выбрана ею. Ее мнение учли, конечно. «Дорогая, ты действительно думаешь, что этот псевдо-авангард будет смотреться в гостиной в стиле хай-тек?» – и она, профессиональный психолог, умеющая распутывать сложнейшие узлы чужих травм, сдавалась перед его железной логикой.

Она подошла к панорамному окну, вжала лоб в холодное стекло. Внизу, в тридцати этажах, копошились машины, люди-букашки спешили по своим букашечным делам. Его черный Mercedes уже исчез в потоке, поглощенный утром и важностью предстоящих сделок. Именно в этот момент ее взгляд упал на едва заметную, в паутинку, трещину в стеклянной столешнице журнального столика. Совсем маленькая. Почти невидимая. Но она знала – раз появившись, трещины имеют свойство расти. Как и трещины в отношениях. Сначала почти незаметная шероховатость, потом – паутинка, а потом все вдруг разлетается на тысячи острых осколков.

«Хватит ныть, Алиса, – вслух сказала она себе, отходя от окна. – Иди работай».

Кабинет был ее крепостью. Единственное место в этой стерильной квартире, где ей дозволялся «творческий беспорядок». На столе громоздились стопки книг по клинической психологии, папки с историями пациентов, стояла ее старая, потрепанная керамическая кружка с надписью «Всем плевать», подарок коллеги на окончание университета. Максим терпеть ее не мог и постоянно убрал в дальний шкаф.

Первая пациентка сегодня – Светлана, 35 лет. «Не могу уйти от мужа, бьюсь как рыба об лед». Классика. Алиса вздохнула, готовясь к очередному сеансу душевной хирургии. Она была тем самым психологом, который не гладит по головке и не говорит «вы просто недопонимаете друг друга». Она вскрывала абсцессы чужих жизней без анестезии. За это ее и любили, и ненавидели.

Ровно в десять раздался звонок домофона. Светлана. Алиса впустила ее, готовая к очередной порции женских страданий. Но вместо заплаканных глаз она увидела странное, почти отрешенное спокойствие.

«Входите, Светлана. Проходите в кабинет».

Женщина молча прошла, села в кресло, положила руки на колени. Смотрела в окно.

«Что происходит?» – спросила Алиса, откладывая блокнот. Интуиция, ее верная спутница, зашевелилась, сигнализируя: что-то не так.

«Я ушла от него», – тихо сказала Светлана. В ее голосе не было ни радости, ни облегчения. Пустота.

Алиса почувствовала странный укол где-то под сердцем. «Расскажите».

«Вчера. Вынесла свои вещи. Пока он был на работе. Оставила ключи и смс». Она говорила монотонно, как робот. «Знаете, что я поняла, Алиса Викторовна? Поняла, что мы все – не жертвы. Мы – сообщники. Мы позволяем им с нами так обращаться. Мы сами вручаем им плетку и сами же подставляем спину. А потом плачем, какие они нехорошие».

Алиса медленно кивнула. Знакомая мысль. Та, что она сама годами гнала от себя, как навязчивую муху.

«И что вы почувствовали, когда ушли?»

Светлана впервые посмотрела на нее прямо. Взгляд был остекленевшим, неживым. «Ничего. Абсолютно ничего. Как будто я не человека бросила, а сдала в химчистку старый халат. От которого давно пора было избавиться».

Они помолчали. Дождь за окном усиливался, превращая день в сумерки.

«А знаете, что самое пиз… самое удивительное?» – Светлана чуть скривила губы, подбирая слово, но потом махнула рукой, разрешая себе ненорматив. «Самое пиздатое? Что я не боялась. Не боялась остаться одна, не боялась бедности, не боялась его гнева. Я боялась только одного – что у меня не хватит яиц это сделать. А они, блять, нашлись».

Алиса застыла. Слово «яйца», прозвучавшее в ее стерильном кабинете, повисло в воздухе, как похабный анекдот на похоронах. Грубо, неуместно, но до чертиков правдиво. Не хватает не смелости, не мудрости, не ресурсов. Не хватает именно этого – простой, животной, мужской по своей сути решимости сделать хуй с ним, со всем, и поступить так, как велит тебе твое выживающее нутро.

«Вы… вы поступили очень смело», – наконец выдавила Алиса, чувствуя фальшь в собственном голосе.

«Не смело, – поправила ее Светлана. – По-человечески. Просто надоело быть вещью. Надоело быть частью его интерьера. Красивой, дорогой, но вещью».

Сеанс закончился. Светлана ушла, оставив после себя не просто тишину, а тяжелый, давящий вакуум. Ее слова висели в воздухе, как приговор. «Часть интерьера». Алиса обвела взглядом свой кабинет, потом через открытую дверь – безупречную гостиную, кухню с техникой итальянских брендов, холл с мраморным полом. Ее тюрьму. Ее золотую клетку.

Она подошла к столу, взяла свою старую кружку. Провела пальцем по трещинке на ручке. Ее жизнь была похожа на эту кружку. С виду целая, еще можно пользоваться. Но трещина есть. И однажды, когда нальешь в нее кипяток, она может лопнуть.

Она открыла ноутбук, чтобы внести заметки по сеансу. Вместо этого ее пальцы сами набрали в поисковой строке: «Лев Барский новые выставки».

Имя выскочило на экран, как удар током. Статья в арт-журнале. Фотография. Он почти не изменился. Все те же насмешливые глаза, чуть растрепанные волосы, на лице – вечное выражение легкого, почти презрительного удивления перед миром. Лев. Тот, с кем она когда-то, кажется, в прошлой жизни, пила дешевое вино в обшарпанной мастерской на окраине города и спорила до хрипоты о Франце Кафке и Сальвадоре Дали. Тот, кто мог заставить ее хохотать до слез или плакать от ярости. Тот, кто звал ее «Аська», а не «Алиса Викторовна». Тот, кто сломал ей сердце, не предложив взамен ничего, кроме хаоса и непредсказуемости.

Она резко захлопнула ноутбук. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем? Зачем она это сделала? Это было опасно. Это было как тыкать в глубокую рану острым прутиком, проверяя, болит ли еще.

Звонок телефона вывел ее из оцепенения. На экране – «Мама». Алиса закрыла глаза, собираясь с силами. Еще один фронт. Еще одна битва за право быть собой.

«Алиса, здравствуй, дочка. Ты почему вчера не перезвонила? Я волновалась».

«Мама, извини, были дела», – Алиса прижала телефон плечом к уху, продолжая смотреть на закрытый ноутбук, за которым пряталось лицо Льва.

«Всегда у тебя дела. А позвонить матери – нет времени. Я тут прочитала интересную статью про витамины. Тебе обязательно нужно пропить курс, я уже заказала. И Максиму тоже. Мужчинам после сорока обязательно нужен цинк. Ты ему передашь?»

«Передам, мам», – Алиса почувствовала, как по спине ползет знакомая усталость. Гиперопека. Вечный контроль. Ее мать управляла ее жизнью с упорством полководца, даже теперь, когда дочери было тридцать восемь.

«Как у вас с Максимом? Все хорошо?» – в голосе матери прозвучали знакомые нотки – не столько беспокойство, сколько проверка. Удостоверение, что дочь по-прежнему соответствует высокому званию «удачно вышедшая замуж».

«Все прекрасно, мама. Как всегда».

«Вот и хорошо. Ты держись за него, Алиса. Мужики как он на дороге не валяются. Ты сама понимаешь, с твоим-то характером…»

«С моим характером что?» – Алиса почувствовала, как сжимаются кулаки.

«Ну, ты же знаешь… Ты всегда была сложной. Слишком независимой. Мужчины этого не любят. Максим – золотой человек, он тебя терпит».

«Он меня не „терпит“, мама. Мы живем вместе. Мы семья».

«Ну, конечно, конечно, – махнула рукой мать на том конце провода. – Кстати, насчет семьи. Когда уже? Мне внуков хоть когда-нибудь дождаться? Тебе ведь уже тридцать восемь, не век же тебе твоими психологиями заниматься…»

«Мама, давай не сейчас, хорошо? У меня пациент скоро».

«Ладно, ладно. Не перетруждайся. И витамины не забудь. Цинк для Максима! Я ему сама напишу».

Алиса бросила телефон на диван. «Цинк для Максима». К черту цинк. К черту витамины. К черту эту идеальную, вылизанную жизнь, в которой даже секс был распланирован, как деловая встреча по четвергам и воскресеньям, если никто не устал.

Она снова подошла к трещине на столешнице. Присела, провела по ней пальцем. Шероховатость. Изъян. Дефект. И именно он вдруг стал самым живым, самым настоящим предметом во всей этой квартире.

В голове прозвучала фраза Светланы: «…что у меня не хватит яиц это сделать. А они, блять, нашлись».

Алиса встала, подошла к барной стойке на кухне. Налила в стопку виски. Максим не одобрял крепкий алкоголь дома. «Это дурной тон, Алиса». Она опрокинула стопку. Жидкость обожгла горло, в глазах помутнело.

Она снова открыла ноутбук. Лев смотрел на нее с экрана. Насмешливо. Вызывающе. Как будто знал, что она когда-нибудь вернется.

Она медленно, почти на ощупь, напечатала ответ на статью о его выставке. Простой, лаконичный комментарий, который мог бы быть написан кем угодно.

«Интересные работы. Чувствуется мощная энергетика. Удачи с выставкой».

И отправила. Сердце заколотилось, выбивая дикий, незнакомый ритм. Это было глупо. Опасно. Бессмысленно.

Но впервые за долгие годы она почувствовала не страх, а щемящий, пьянящий восторг. Восторг от того, что сделала что-то без спроса. Без одобрения. Без оглядки на «а что подумает Максим», «а как это впишется в наш образ жизни», «а правильно ли это».

Она просто сделала. И трещина в стекле, и этот дурацкий комментарий в интернете – это были первые щепки. Первые сколы с ее идеальной, мертвой жизни.

И она с ужасом и предвкушением понимала – это только начало.