Читать книгу Гетто - Олег Анатольевич Сидоренко - Страница 8

28 октября 2038 года

Николь Потье, Комиссар полиции Тринадцатого округа Парижа, недоумённо смотрел на сидящего пред собой человека. Это был почти, что Пьер Ришар, фильмы, с участием которого, он очень любил смотреть в детстве – тот же профиль, те же кудри белокурых волос, та же неуверенность во взгляде, та же застенчивая почти что детская, обезоруживающая улыбка. Единственно, что не соответствовало тому образу – это невысокий рост задержанного.

Насколько помнилось комиссару, Пьер Ришар был высокий блондин! А человек, сидящий напротив, был роста невысокого, очень худой, и, какой-то, весь щуплый! А от того, что, сидя на стуле, он всё время пытался занять на нём, как можно меньше места, мужчина казался ещё меньше – почти что подростком!

Его лицо, несмотря на возраст, а если судить по лежащему на столе перед Комиссаром протоколу допроса, мужчине было, уже, тридцать два года, так вот его лицо выглядело, гораздо, старше, и, сказать по правде, – болезненным! Вернее, как бы с остатками, или – последствиями болезни, которая заставляет мышцы лица и тела постоянно дёргаться в конвульсиях и судорогах.

Также было заметно, что задержанный – человек, довольно, нелюдимый! Он не был напуган, или смущён людьми, которые находились в кабинете Комиссара. Скорее, было видно, что он не привык находиться в окружении стольких людей сразу! Он с интересом рассматривал окружавших его полицейских и людей в штатском. Смотрел им в глаза – без заискивания, но с любопытством и лёгкой, едва заметной улыбкой. В общем, совершенно безобидный на вид человек!

Вот только его окровавленные худые руки вызывали жуткую оторопь! Казалось, что арестованный сначала засунул их в чан с кровью, а затем, вынув их оттуда, вытер о своё лицо, волосы, белую рубашку-безрукавку и светлые льняные брюки!

Кровь на руках и одежде уже успела засохнуть, потемнеть и, поэтому, виделось, что с рук содрали кожу и остались, только, измазанные кровью, кости с остатками мяса на них.

Комиссар отвёл взгляд от задержанного, и открыл папку с, только что принесёнными ему в кабинет, документами. Сразу же, наверху лежали фотографии. Николь Потье в своей жизни видел много страшных, в понимании простого человека, вещей! Но увидев эти снимки, сделанные два часа назад в небольшой квартирке, в доме номер десять по улице Мишель, что в квартале Бьют-о-Кай, – он вздрогнул! На ладошках его выступил пот, а по телу пробежали мурашки!

И было от чего! На первом снимке Комиссар рассмотрел окровавленный предмет, похожий на человеческую голову. Присмотревшись, Потье определил, что это действительно была человеческая голова, только отделённая от тела. Комиссар догадался, что голова от тела не была отрезана! По остаткам разодранных мышц, кускам болтающейся кожи, висящих трахеи и сосудов он понял, что голову от шеи оторвали! Причём, оторвали вместе с шейными позвонками, которые белели на фоне грязного коврового напольного покрытия!

На втором фото, та же голова, была сфотографирована в анфас. Её рот был разодран, и в него были помещены мужские гениталии. И, так же, от тела не отрезанные, а попросту, оторванные. По степени их «окровавленности», Потье предположил, что оторвали их у жертвы, ещё, живой.

На третьем фото было видно голое мужское тело, перевешенное через спинку высокого деревянного стула, так, что шея без головы лежали на сидении, а ягодицы, со спущенными до пяток штанами, находились чуть ниже спинки стула с другой стороны. Левой руки от локтя и ниже видно не было. Было видно только плечо с половинкой белеющего локтевого сустава.

Когда Потье рассмотрел фото детально – его снова пробил озноб. Он увидел недостающую руку! Её предплечье, с обвисшей кистью, торчало с заднего прохода, перекинутого через стул, трупа.

«Я не хотел этого делать, господин Комиссар!» – услышал Николь Потье тихий, но довольно ясный и, главное, ласковый голос.

Потье резко поднял голову, и увидел, что задержанный внимательно его рассматривает. Рассматривает с, какой-то невыносимой болью и полнейшим раскаяньем.

«Я не хотел этого делать, – снова прошептал он, – я сопротивлялся! Поверьте мне, я сопротивлялся, как мог!»

«Вас кто-то принуждал это сделать?» – спросил комиссар первое, что пришло в голову.

«Нет-нет! Что вы! Никто не принуждал! – заговорил «Пьер Ришар», тихо, как-то по-доброму, без злости, но чуть виновато. – Это совсем не то! Я вам сейчас объясню! Это как… Понимаете, вот, простите за сравнение, вы хотите в туалет. Хотите «по-маленькому». Желание нарастает медленно. Час от часа. И вы уже очень хотите, а возможности, сходить в туалет, у вас нет. И некуда. А вам ещё и руки связали. Вот вы и терпите. Терпите час, два. Терпите полдня. А желание нарастает. И это уже не желание, а острая физическая потребность! Прошёл день. А мочевой пузырь уже полон! Вы стараетесь не думать об этом! Но, не думать уже нельзя! Все мысли только об этом. Больше ни о чём! Только об этом! И наплевать, что будет потом, потому что «потом» для вас уже нет! Есть только «сейчас», и есть только эта потребность, которая, уже, болью режет низ живота! Сначала, вы переминаетесь с ноги на ногу. Затем, вы мечетесь по сторонам! Зажать свои гениталии руками вы не можете, потому как руки связаны. Да и не помогло бы это! Ничего бы не помогло! А терпеть уже невозможно! И вы делаете это, пытаясь отвернуться от всех, где-то в уголке. И, просто, себе в штаны! Вам стыдно, вы не хотели этого делать. Но вам, несмотря на стыд, мокрые штаны и неуютность, становиться легко и спокойно. И вам уже всё равно, что думают окружающие. Потому, что вы счастливы и спокойны!»

«Вы счастливы? Вы, сотворивший такое, – громким шёпотом кричит Комиссар, ткнув в сторону сидящего мужчины кипой фотографий, – вы, после всего этого, счастливы? Вы сума сошли?»

«Представьте себе, что счастлив! – мужчина ласково улыбнулся. На секунду, задумавшись, как бы подбирая слова, и, смотря на Комиссара, продолжил: – Я счастлив, что мои и его мучения закончились. И, мне кажется, я в своём уме… Мы оба были больны. Каждый по-своему. И, каждый по-своему, были несчастны. И это должно было, когда-нибудь, закончиться. Вот сегодня это и закончилось. И именно так, как вы это видели… И, наверное, по-другому быть не могло. Именно, что он должен был умереть! Может быть, конечно, что не так для него страшно. Но, умереть он был должен! И я, и он шли к этому всю жизнь! Он своей дорогой. Я своей. А затем мы встретились. И мы стали попутчиками. И когда мы стали попутчиками – такая его смерть стала неизбежной…»

Сказав, это задержанный, наконец, распрямился, откинулся на спинку стула, положил, окровавленные, скованные наручниками, руки себе на колени ладонями вниз, и посмотрел на комиссара совершенно спокойным, разумным взглядом. Он продолжил говорить. Голос его, как и прежде, был тих. Но речь стала спокойной и размеренной.

«Меня зовут Мишель Моро. Родился в 2007 году. Спустя пол погода со дня моего рождения мои родители погибли – попали в автокатастрофу. С ними в автомобиле был и я. Они погибли, а я – полугодовалый ребёнок – выжил. Но, от полученных в аварии травм, заболел ДЦП – детским церебральным параличом – и попал в приют, где содержались дети с таким же диагнозом, как у меня, но от которых родители уже отказались…»

Мишель Моро, задумавшись, умолкает на пару секунд. Затем грустно улыбаясь, говорит:

«Как не грустно, но, несмотря на статистику смертности от такой болезни, – я выжил…»

Произнеся эту фразу, задержанный снова замолчал. Он спокойно рассматривал свои руки, сложенные на коленях. Даже попытался, что-то, содрать ногтем указательного пальца со своих штанов. Но, опомнившись, и сообразив всю бесполезность такого занятия, бросил его.

И, снова, уложив руки себе на колени, поднял голову, и заговорил, обращаясь непосредственно к комиссару:

«Но, наверное, лучше бы я умер… Думаю, что за мной был хороший уход. Ну, может быть, что не хуже, чем за остальными детьми из приюта. Но, несмотря на это, во мне развились все осложнения, которые вызывает моя болезнь – умственная отсталость, непропорциональное развитие разных частей тела, уродливое лицо, эпилепсия. Я не помню того времени! Я не помню себя в том возрасте. И, вообще, всё, что я о себе помню до тридцати лет – видится мне, как в тумане, и с постоянной болью. Иногда боль становилась сильнее, а туман – гуще. Иногда туман рассеивался, практически, до полной ясности, и боль, почти что, стихала… Я мало, что соображал. Весь мир я воспринимал через ощущение „болит – не болит“. То, что я сейчас говорю о своей болезни – это уже мой анализ тех ощущений, которые я испытал ранее, после того как начал выздоравливать, и ко мне пришла способность мыслить и анализировать. А начало это происходить, около, полутора лет назад! Но об этом чуть позже. А лет двадцать назад, это я уже узнал после, к нам в приют пришёл на работу санитар… – Мишель Моро кивнул, в сторону лежащих на столе фотографий. И Комиссар понял, что задержанный говорит о труппе с улицы Мишель. – Повторюсь, я этого не помню! Но я помню, что в той моей жизни появилась ещё одна неприятность! К моим болям в суставах и мышцах, добавилась боль в заднем проходе! – Лицо Моро густо покраснело. Но глаз он не опустил, а продолжил говорить: – Да-да, господин Комиссар, этот санитар начал меня насиловать. Хотя, наверное, не только меня… Не знаю… Но из всех я был самый беззащитный. Да и пожаловаться я не мог – я ведь был, практически, немой! Это происходило, когда была его смена, и в приюте было мало других служащих. А такая ситуация бывает, обычно, ночью. А в ночные дежурства его оставляли, довольно, часто. Он напрашивался сам! Поэтому и насиловал он меня, довольно, часто. Но ему было этого мало! Ещё, он ставил мне в рот специальный расширитель, что бы я, при нервных судорогах, не сомкнул челюсти, и проделывал со мной другие мерзкие вещи… Хочу сказать, что на тот момент я не испытывал никаких моральных терзаний от происходивших надо мной надругательств. Я их, просто, не понимал из-за своего скудоумия. Я только испытывав физическую боль…»

Мишель умолк и снова задумался. Он некоторое время смотрел невидящим взглядом сквозь Комиссара. На лице его, то и дело, появлялась странная улыбка, как, будто он пытался вспомнить, что-то приятное. Но вот взгляд его стал осмысленным, и сфокусировался на лице Потье.

С той же странной улыбкой он заговорил снова:

«Но всё начало меняться, где-то, полтора года назад. Я не знаю, что произошло возле меня! Не знают, что произошло со мной! Не могут этого понять и, наблюдающие меня, доктора. Но я начал просыпаться! Да-да! Вот именно, что так – просыпаться! У меня появилось сознание! Наверное, так появляется сознание у маленького ребёнка. Только тот путь, который ребёнок, а, затем, и подросток проходят за определенный период времени процесса взросления, я прошёл, всего, за полтора года. Мало того, но я стал изменяться физически! Постепенно «на нет» сошли мои судороги и приступы эпилепсии. За год моё тело, изуродованное непропорциональностью развития рук, ног, практически, пришло в норму. Стали пропорционально одинаковыми мои мышцы. Моя, не соразмерно телу, большая голова стала уменьшаться, а искажённое десятилетиями судорог лицо начало приобретать обыкновенный человеческий облик. У меня появилась мимика. И, что главное, я заговорил! Я даже стал расти! Я и сейчас расту! Представьте, что это в тридцать то с лишним лет! Но, как только во мне появилась первая искра сознания – во мне появилась первая искра ненависти. Она разгоралась и крепла, как разгоралось и крепло моё сознание. От минуты к минуте, от часа – к часу, день в день… И объектом этой ненависти был он… – Моро снова кивнул в сторону лежавших на столе фотографий. – Этот человек, ещё год назад почувствовал, что со мной, что-то, произошло. Он увидел это по моим глазам. В один из дней, после насилия надо мной, он попытался вставить мне в рот ограничитель, что бы закончить свои утехи так, как он привык это делать. И не смог! Я не дал ему это сделать. Я сжал свои челюсти. Когда он попытался их разжать, поставив меня на колени, то случайно увидел мои глаза. Наши взгляды встретились и «сцепились»! И в моих глазах он увидел то, чего никак от меня не ждал – ненависть! Я ещё не мог сопротивляться ему физически, но я уже мог его ненавидеть! Этот человек испугался! Он оттолкнул меня от себя, и, пятясь, вышел из комнаты… Это была его последняя ночь в нашем приюте. Утром он уволился. А я с этой ночи стал крепнуть не по дням, а по часам. Как будто осознание объекта ненависти завело во мне механизм исцеления. И я стал жаждать мщения! – заметив, что Комиссар саркастической улыбкой отреагировал на его последние слова, Моро быстро заметил: – Не смейтесь над моими словами, господин Комиссар! Это не фигура речи! Это наиболее реальная характеристика того, что я начал чувствовать. Именно, жажда мщения! Как жажда в пустыне! Как любая другая насущная физическая потребность, без удовлетворения которой, ты можешь просто умереть. Но, не пить и есть – ты можешь осознано! И отказавшись от этого – ты просто умрёшь! А в моём случае, отказаться удовлетворить свою ненависть я не смог. Не могу сказать, что я всё время до сегодняшнего дня сопротивлялся своему чувству. Просто, наверное, «сосуд ещё не был полон». А может что-то другое… Не знаю… Но, проснувшись сегодня утром в своей комнате, я, уже, знал, что сегодня я убью этого человека. Осознавать это было так же естественно, как сходить в туалет. Если бы я не пописал в унитаз – я бы намочил бы свои штаны… У нашей директрисы я легко узнал адрес бывшего санитара. Рассказал ей о том, что тот был всегда добр ко мне, и мне бы, хотелось обрадовать его своим выздоровлением! Директриса наша, женщина добрая, но не далёкая, мне поверила и охотно предоставила, искомый мною, адрес! Вы бы видели радость, увидевшего меня санитара! Наверное, он всё понял по моим глазам. Я не стал его разочаровывать. Не зная, что хочу с ним сделать, я направился к нему. Он попытался защищаться. Закрываясь от меня, выставил пред собой руку. Я взял её чуть выше запястья и дёрнул. А рука неожиданно оторвалась. Не знаю, откуда во мне появилась такая сила! До этого момента я её не чувствовал! Брызнула кровь. Он заорал. Я второй рукой сорвал с него рубашку и брюки вместе с трусами. Бросил их на пол. Он продолжал орать. Я взялся за его член. Как мне показалось, едва потянул. А тот тоже оторвался. Снова брызнула кровь. Наверное, от болевого шока, он, закрыв рот и сжав зубы, умолк. Я бросил оторванные член и руку на пол, ударом пальцев правой руки выбил ему передние зубы. Затем, взявшись одной рукой за нижнюю челюсть, а второй за верхнюю – я разодрал ему рот. Он, корчась от боли упал. Положив ему в рот его же член, я без труда поднял дёргающееся в конвульсиях тело, и перекинул его через старинный деревянный стул с высокой спинкой. После этого я взял оторванную руку, измазал её в, бегущей из ран, крови, раздвинул его ягодицы и силой засунул оторванную руку ему в анус… Он снова заорал. Я обошёл стул и сел перед ним на корточках. Я видел его глаза. В них были боль и безумие… Но, на секунду, в них снова блеснуло сознание. Он увидел меня, сидящего перед ним. И, тогда, в его глазах возник и дикий ужас. Хотя, не понимаю, чего ему в его положении уже было бояться? Я взял его голову в свои руки. Сжал их и провернул. На моё удивление, его голова, без особых усилий с моей стороны, сделала оборот на сто восемьдесят градусов. Я, увидев пред собой его затылок – дёрнул голову на себя. Она оторвалась. На меня снова брызнула кровь… И меня «отпустило». Я бросил голову на пол, отошёл на другой край комнаты и сел на диван, с которого хорошо был виден стул с, висящим на нём, телом…

Я смотрел на тело и мне было хорошо. Я не хотел никуда идти. Я не испытывал желания спрятаться. Мне было хорошо и спокойно. И, главное, я не чувствовал и не чувствую своей вины. Я не мог поступить по-другому. Ведь если бы вы «описались» из-за того, что вам связали руки, разве вы были бы в этом виноваты? У меня больше нет ненависти. Я чувствовал её физически. А сейчас, то место, где помещалась ненависть, занято спокойствием. А ещё ощущением наступившей гармонии от свершившейся справедливости…»