Читать книгу В подарок моим детям - Сергей Мурашев - Страница 5

Одним из любимых мест нашей рыбалки на реке Пуе был День Песен, то место, где Валова впадает в речку. Начинали приходить туда ещё ранней весной. Пуя – большая, глубокая, тёмная – несла свои воды мимо нас. Все кусты обвешаны прошлогодней наносной травой, которую приволокло половодьем. По этим пучкам травы понятно, какой большой была вода, выше наших голов. Некоторые кусты поранены льдом. Только-только распускаются первые листочки. Листопрошиб. Солнце палит, стараясь дать силы всему живому и даже неживому. На солнце хорошо, а от реки прохлада. Здесь, около Валовы, есть небольшой залойчик[7]. Видимо, часть давнишнего староречья. Вода в нём прогревается быстрее. Именно сюда, в залой, набиваются с быстрины мейвы. А мы, несколько человек, окружаем залой и ловим этих жадных до корма рыбок. Иногда кто-нибудь оторвёт крючок, а запасного нет. Возьмёт скрепку от тетради, кое-как привяжет. Смотришь: нет-нет и ему удаётся вытащить рыбку.

Мейвы были двух видов: краснопёрки и обычные. Когда вода чуть спадёт, становится видно, как клюют мейвы. Краснопёрки хватали червя резко, азартно, они были яркие, в момент поклёвки словно загорались на солнышке. Обычные мейвы походили на мойву из магазина. В залое чаще клевали именно они, а краснопёрки брали уже потом, когда спадёт вода, прямо на течении. Там же, на течении, став старше, мы ловили ельцов, пескарей и хариусов.

День Песен, День Песен… Раньше здесь на двух берегах Валовы проводили такой праздник: День песен. Маленьким я пару раз застал эти широкие гулянья. Народу набиралось много. Были сколочены дощатые прилавки, с которых торговало местное сельпо. На бугорке над Валовой оборудовали лавочки для зрителей и проходил концерт. Помню, я на своём первом велосипеде «Уралец» во время праздника хотел переехать по узкому пешеходному мостику через Валову. Но как раз в это время навстречу пошла девчонка с открытой бутылкой лимонада в правой руке. Я хотел её объехать. Девчонка отскочила в ту же сторону, куда я направил велосипед. Из бутылки с пеной плеснулся лимонад, а мне пришлось полететь с мостика прямо в ручей. Благо высота всего около метра. Под мостиком оказалось мелко, и я только немного замочил одежду. А летом это не страшно. Помню, что очки мои слетели с носа. Я испугался, что они разбились, стал шарить рукой по камешнику. Вдруг вижу: очки, совершенно целые, лежат на плоском гладком камне прямо в воде – и дужки аккуратно сложены. Я поднял их осторожно, будто уж это не мои очки, а какие-то особенные. Надел их прямо мокрыми, по стёклам сбегала вода. И только тогда обернулся и стал подниматься. Девчонка с лимонадом давно ушла, словно она мне показалась. Я выпрямил руль велосипеда, выбрался на дорожку и покатил дальше. Никто и не видел, как я упал, все были на концерте.

Вскоре праздник День песен перестали проводить. Осталось только название места да сколоченные прилавки и низенькие, вкопанные в землю лавочки. Со временем они стали гнить, и старшие ребята сожгли лавочки на костре.

Вдоль по Валове шёл забор из шестиметровых досок, протянутых вдоль. Он огораживал место для пастьбы коров. Речку этот забор переходил струнами алюминиевых проводов. На другом берегу пастбище продолжалось, а реку перегораживали, чтоб коровы в этом месте не вышли, не выплыли. Натянутые течением алюминиевые провода всегда останавливали и цепляли на себя наносную траву. Иногда к ним прибивало какую-нибудь ветку или корягу. Нередко висел на проводах чей-нибудь поплавок. И я всегда удивлялся, как они не лопнут. А сквозь них бежала и бежала, побулькивая, вода, а может, это они бежали вверх по течению, разрезая воду. Именно здесь, в нескольких метрах от этих проводов и места впадения Валовы, я ловил своих первых налимов на донки.

Однажды я подцепил крючком удочки леску, вытянувшуюся вдоль по берегу. На вид она казалась старой, словно зеленоватой, вся в тине. На одном конце лески крючок и гайка, другой конец привязан к кусту где-то в метре от кромки воды. Это была донка. Так мне сказал мой одноклассник и заядлый рыбак Мишка. Казалось, что в воде донка ещё с прошлого года.

– А давай её поставим, – предложил Мишка.

– Давай! А как?

Мы поймали мейву, насадили её на крючок за «затылок» – самое крепкое место. Потом закинули донку в речку.

Донка была признана моей, так как я её выловил. По детской простоте я почему-то поверил, что донка ничья и потерянная.

На другой день на донку попал довольно большой, около килограмма, налим. Со светло-жёлтым пузом, пятнистый, слизкий. Сам толстый, а хвост вдруг резко сужается.

Мы наживили донку снова. То и дело бегали её проверять, немного приподняв леску, старались почувствовать: не тянет ли? Но никто не тянул. Сколько разговоров было в тот день, разных планов и предположений! Мы не заметили, как подошли старшие ребята. Я показал им свой улов. Налим, положенный в полевую сумку, казался меньше, чем в тот момент, когда я его выводил за леску. Один из ребят стал расспрашивать, как и где я его поймал. А потом взял моего налима и швырнул на середину реки. Он шлёпнулся в воду, показался напоследок своим жёлтым брюхом и пропал в волнах перебора.

Я повернулся к парню.

– Это Колина донка, – сказал он с хрипотцой в голосе, словно сам уже расстраивался, что выкинул налима и ему было жалко такой красивой рыбины.

Нас не ругали, не били. Я догадался, что та донка на самом деле чужая, только давно не проверенная. Мне стало стыдно. И я вдруг понял, что можно, а что нельзя, что правильно, а что нет. Словно донка при забросе, на секунду разрезав воду, отделила одно от другого.

Но рыбалка на донки уже захватила нас. На другой день мы с Мишкой, как сговорившись, принесли свои самодельные донки. Правда, у меня не было подходящей лески, и я нашёл только какую-то уж совсем толстую и грубую. Для кого она была куплена? Тогда мне казалось – для кита. Леска оказалась настолько грубой, что висела растянутой пружиной и не распрямлялась даже от тяжёлой гайки.

Мы вырезали складными ножами небольшие колышки, заостряли их. Привязав покрепче свободный конец донки к колышку, втыкали его в дно так, чтоб не было видно. Маскировали леску, чтоб никто не заметил и не проверил. Правда, мою леску маскировать было бесполезно: она и в воде шла витками.

У Мишки закидывать получалось плохо. Он часто не мог забросить на нужное расстояние или швырял вдоль по берегу. Я же закидывал точно на длину лески. И самое главное, не перебарщивал. Если кинуть слишком сильно, то наживка оборвётся с крючка и донка будет стоять впустую. По паре налимов мы с Мишкой в том году поймали. Зато к следующей весне стали готовиться заранее, особенно я.

Бабушка каждый год ездила в Архангельск. Она взяла меня с собой, и там, в Архангельске, в одном магазине, за стеклённой витриной я увидел уже готовые донки. Леска средней толщины, мягкая, гибкая. Крючок одинарный, но нормальный, довольно порядочное грузило из свинца. Леска намотана на пластиковые мотовильца. Бабушка купила мне три штуки. Позже оказалось, что леска на мотовильцах очень длинная, и я сделал из каждой донки ещё по одной, снабдив их крючками и гайками. После этого, когда мы ездили с бабушкой в Архангельск, всегда заглядывали в заветный магазин за донками. Это был обычный хозяйственный магазин, где маленький уголок уделялся рыболовным снастям. Самое интересное, что больше нигде я не мог найти таких донок. По крайней мере, в нашем Вельске. Удивительно было и то, что рядом с этим магазином располагался продовольственный, в котором торговали замороженными куропатками прямо с перьями.

Школьниками налимов мы ловили каждую весну. Первый раз приходили, как только в залое начинали клевать мейвы. Вода ещё большая. Река казалась тёмной и холодной. Она как-то величественно, полногрудо и грозно несла свои воды мимо. Пахло оттаявшей землёй. Под ногами чавкала грязь от недавних ручейков. Мы закидывали донки, но налимы не попадали. Может, оттого, что донки сносило, а налимы держались на определённом расстоянии от берега. Наконец вода спадала. На переборах показывались волны, обозначая, что в тех местах мелко. Донки уже не сносило. Налимы брали довольно часто, но не всякий раз удавалось вытащить рыбину на берег. Иной раз налим забирался под какой-нибудь камень, а вытащить его оттуда или просто снять зацеп издалека, с берега, сложно. Мы дёргали леску под разным углом, заходили для этого то выше, то ниже по течению. Иногда удавалось вытащить налима, а иногда леска обрывалась. Тогда приходилось снимать обездоленную донку и дома приводить в порядок, привязав новый крючок и гайку.

Однажды мне вместо налима попала щука килограмма на полтора. Когда я пришёл проверять донки, то увидел, что одна утащена вверх по течению. Когда я поднял из воды натянутую струной леску, оказалось, что донка зацеплена[8]. Долго бился, чтоб снять зацеп: ослаблял и снова натягивал леску, переходил по берегу с места на место, подолгу сидел на корточках, не предпринимая ничего, надеясь, что как-то само отцепит.

Обрывать донку совсем не хотелось. Метрах в трёх-четырёх от берега в реке виднелся большой камень, его макушка вот-вот должна была показаться из воды, чтоб обсыхать на солнышке. Я забрёл в речку, сколько позволяли сапоги, и прыгнул на камень. Камень был не скользкий (летом он лежал практически на берегу, не обрастал водорослями), и я удержался на его спине, не ухнув в холодную весеннюю воду. Я долго дёргал леску с камня, результат был таким же, как и до этого. Леска, натянутая струной, звенела, резала воду, когда я перехватывал её из одной руки в другую. Река играла что-то своё на этой натянутой струне, и, когда я замирал на несколько секунд в бессилии, пальцы мои чувствовали вибрацию, передаваемую рекой леске. Наконец я поднял руки вверх насколько мог, приподнялся на цыпочки и стал дёргать. Я уже решил дёрнуть со всей силы и, скорей всего, оторвать. Как вдруг почувствовал, что напряжение лески ослабло, а там, на крючке, есть рыбина. Она уже даже показалась у поверхности мутноватой весенней воды. И почему-то мне почудилось, что это огромный налим. Да я и ждал налима! Как я спрыгнул с камня и оказался на берегу, я не помнил. Удивительно то, что в сапоги совсем не зачерпнул. Моментально выбрал леску, и вот уже рыбина на берегу. Щука. И как я мог ошибиться, приняв её за налима… Увидев мою удачу, ко мне подошёл брат, потом Мишка. Я приподнял щуку на леске, и леска, видимо, повреждённая зубами, тут же лопнула. Когда вынимали крючок, оказалось, что в пасти щуки захвачено три маленьких миноги. Таких длинных, как черви, рыб я ещё никогда не видел. Да и никто из нас. И откуда эта хищница принесла показать нам миног?

Помню, когда я учился в десятом классе в районном городе и домой приезжал только на выходные, мне очень захотелось снова половить налимов. Несколько меев я добыл на ручье Кукино около пожарного водохранилища (в Пуе они тогда ещё не клевали). Вода на реке большая. Но меня это не остановило, я закинул донки в самых уловистых местах. За ночь вода в реке резко упала. Когда я пришёл проверять свои коротенькие в этот раз донки, оказалось, что они полностью лежат на берегу. Такой неровный зигзаг лески, а в конце гайка и крючок. Я снял донки и больше налимов не ловил.

Весенняя рыбалка на налимов плавно перетекала у нас в рыбалку на хариусов. Повзрослев, мы стали ходить шире и вверх и вниз по течению. Но излюбленным местом всех ребят был перекат, тянувшийся сразу после впадения в Пую небольшой, но быстрой реки Леменьги. Впадала она между деревнями Леменьга и Залеменьга. Всё просто в названиях: одна деревня стоит на реке, а другая – за рекой.

Об этом хариусном месте я узнал всё от того же моего товарища Мишки, который сам жил в Залеменьге. Ловил хариусов сосед Мишки Коля, парень на несколько лет старше нас. Он взял Мишку с собой. Мишка рассказал мне об этом в школе, рассказал, что поймал несколько хариусов и завтра таскать меев не пойдёт. Хариусов! Поймал хариусов.

Я знал, что они пойдут к Леменьге, знал, как идти туда, но ни разу там не был.

Никакой речи о ловле меев уже и быть не могло. Сразу после школы, прямо не переодеваясь, я снял с забора своё новое сосновое удилище, положенное вдоль по жердине[9], и осмотрел его. За этим удилищем я сам ездил за десять километров на бор в то место, где много вытянулось тонких сосенок. Помню, поторопился окорить. Привязал к раме велосипеда. И вёз осторожно – светлое, пахучее, липучее. Ехал, марая смолкой штаны. Радостный, раскрасневшийся, весь пропахший этой смолкой. Дома, уже по темноте, по холодку, который особенно студил взмокшую спину, привязал удилище к жердине забора на проволоку. Специально притянул покрепче в нескольких местах, чтоб его не извело[10], чтоб оно высохло таким же стройным, как росло.

И вот наконец удилище мне понадобилось. Я привязал к нему леску, поплавок, грузило и крючок. Забежал домой, переоделся. Выпил два больших бокала молока с белым пахучим хлебом и отправился к устью Леменьги.

Денёк стоял тёплый, ласковый. Я вспомнил, что таким же тёплым было парное молоко из-под коровы. Вспомнил, что у нас на днях отелилась корова, и мама пока доит её три раза в день вместо двух. От этого стало совсем хорошо.

По своей деревне и до поворота на День Песен мне всё было знакомо, и дошёл я довольно быстро. А дальше началась Залеменьга. Местные собаки меня не знали, набежали, залаяли. Я стоял и не решался идти дальше. А собаки, наверно, боялись меня с такой огромной палкой. Пришлось вернуться и пойти ловить меев на День Песен. Но это совсем не радовало. Я всё смотрел вниз по течению реки. Где-то там впадает Леменьга, там хариусы. Всё во мне рвалось туда. И я решился идти к Леменьге вдоль берега. Кое-где приходилось преодолевать сырые заболоченные места, пробираться сквозь кусты. С новым длинным удилищем это было непросто. До Леменьги я добрался только перед самой темнотой. Коля с Мишкой уже, конечно, ловили там. Но, как я понял позже, пришли они не очень давно, так как хариусы активно клевали на самом закате, и раньше приходить смысла не было.

Леменьга впадает в Пую двумя протоками. Одна основная, собственно русло. Вторая состоит из двух ручейков. Между основным руслом и ручейками – островок, прижавшийся самым высоким своим местом к Пуе. Весной по большой воде ручейки маленькой протоки постепенно становятся полноценной рекой, которая, почуяв свою силу, заливает островок вовсе. И будто не было его тут. Будто всегда Леменьга широкая и полноводная текла безо всякой преграды. Но вот снеговая большая вода спадёт, убежав в море. И начинает появляться островок. Сначала только одной макушкой своей. Гладкой, мокрой и совсем без травы. Кажется, что это спина огромной рыбы, которая собирается нырнуть в глубину, ударив хвостом. Вот на этой спине и стояли Коля с Мишкой.

Перебраться на островок не было никакой возможности. Я бродил по берегу, закидывал удочку, но ничего не клевало. Из-за надвигающейся темноты, из-за тумана плохо видно, что делается на островке. Наконец Коля побрёл через Леменьгу к берегу. Мишка сидел у него на кукрах[11]. Бродни Коли едва не заливало водой, бьющей в голенища. Когда он перенёс Мишку, снова пошёл на островок за рыбой и удочками. Мишка тоже в броднях. На нём шерстяная шапка, шерстяной свитер, рыбацкая брезентовая куртка. А я был только в рубашке и лёгком пиджаке и уже постукивал зубами от холода. Но не уходил, хотелось увидеть улов. Мишка смотрел на меня смущённо. То ли оттого, что они не перенесли меня на остров, то ли оттого, что он рассказал мне чужой секрет про хариусное место, и теперь ему было неловко перед Колей.

Наконец Коля принёс Мишкин улов. В маленьком бидончике плавало три хариуска. Всего лишь раза в два больше меев. Позже мы всегда таких отпускали. Но тогда отпустить их было нельзя – это были первые пойманные хариусы.

Ребята быстро собрались и ушли. Я тоже поплёлся домой. На этот раз прошёл деревней, не обращая внимания на собак. До самого дома так и не согрелся, сильно устал. Только гордость заставляла нести тяжёлую удочку, а не скинуть её на землю и тащить волоком.

Во всех окнах нашего дома горел красноватый свет. Мама и бабушка уже волновались за меня. Бабушка напекла шанег. Они были ещё тёплые.

Я поел, напился чаю с шаньгами. Мне стало тепло и хорошо. Засыпая на ходу, я едва добрался до постели.

Назавтра после школы меня успели «поймать» и не отпустили на рыбалку. Попал я на устье Леменьги только через несколько дней. Вода за это время сильно упала, остров стал довольно широким. Кое-где маленькая протока уже делилась на два ручья. Я понял, что в этих местах можно попробовать перебраться на остров. Так я и сделал. Чтоб было вернее, притащил и кинул в протоку несколько больших камней – устроил себе бродик. Правда, перебираясь, всё равно зачерпнул один сапог.

Оказавшись на острове, не обращая внимания на хлюпанье в сапоге, сразу же закинул удочку. Но никто не клюнул. Я вылил воду из сапога, выжал носок и после долго закидывал удочку. Течение раз за разом стремительно проносило поплавок мимо острова. Вдоль кромки воды лежал мокрый гладкий-гладкий песок, по которому никто ещё не ходил, и я был первым.

Мне так и не клюнуло. Раздосадованный своей неудачей, перебираясь обратно на большую землю, я зачерпнул и второй сапог.

Позже, когда стал старше, я выловил у этого острова много хариусов.

Место впадения Леменьги в Пую стало любимым у всех ребят-рыбаков. Отсюда редко удавалось уйти без улова. Видимо, Леменьга вместе со своими водами приносила много корма, и рыба здесь держалась. Иногда остров оккупировало до десятка ребят. Мы ловили через удочки друг друга, поплавок заплывал за поплавок, лески путались. Но никто и не собирался уходить в другое место. Часто человека два стояли в воде (где-нибудь на отмели или на заветном камешке). Стояли не только в сапогах, но и прямо в кедах, замочив штаны по колено и выше. Стояли часа по два, стуча зубами. Иногда кто-нибудь из ребят приходил в огромных броднях, деловито стоял в реке особенно долго. Потом тяжело, словно замороженный, выходил на остров и поочерёдно выливал на песок из каждого бродня по хорошему ведёрку воды. Оказывается, бродни, в которых он пришёл, отцовские, с несколькими дырами. Бродни отец уже решил не заклеивать и «с барского плеча» отдал сыну попробовать, что это такое. А может, сын и сам их стащил откуда-нибудь с чердака, где дырявые бродни лежали уже несколько лет «на всякий случай».

У острова я упустил своего самого большого хариуса. Тогда мне было уже лет четырнадцать. Я приноровился выводить хариусов по воде. Сначала они упирались, но потом сдавались и шли пословно[12]. Какого размера был мой упущенный хариус, не знаю. Когда он клюнул, я не смог сдвинуть его с места. Мне даже показалось на какое-то время, что это зацеп. Но потом леска выскочила из воды. На другой день в том же месте снова клюнуло. В этот раз удалось протащить рыбину по воде метра два, но на поверхность она так и не вышла. Удочка гнулась, леска звенела и вот снова выскочила, ослабла. Мне кажется, я до сих пор помню напряжение, с каким тащил рыбину, дрожь удилища, а потом дрожь в руках. На следующий день хариус больше не клюнул. Может, более удачливый рыбак выловил его, а может, он ушёл в свои заветные места. Мне кажется, причиной схода оказался слишком маленький для такой рыбины крючок. Из-за маленького крючка я отпустил на устье Леменьги ещё одного хариуса, правда, у самого берега. Этого мне удалось вывести. Тащил его издалека. Сам стоял в воде и потихоньку к берегу брёл. Хариус уже уморился, не дёргался. На спокойном, без течения мелководье его хорошо было видно в лучах закатного солнышка. Все плавнички и хвост розоватые. Ребятам, что на острове стояли, наверно, было завидно, что я такого красавца тащу. А я до этого небольших хариусов подтягивал к самому берегу и лихо так выкидывал из воды. Решил и этого так же, лихо. Но он оказался тяжеловатым, крючок выскочил из губы. Хариус постоял секунду, развернулся и медленно уплыл обратно на течение.

Конечно, ловили хариусов мы не только около устья Леменьги. Постепенно узнали все хорошие места и разные способы лова.

Мне нравилось ловить хариусов без поплавка, но с грузилом. Надеваешь на крючок всё того же червяка и закидываешь леску на течение. Ждёшь секунд десять. Вытягиваешь и снова закидываешь. Червя, наверно, в переборе несёт по дну, перекидывает через камни. Но вот хариус схватил. Чувствуешь это потому, что мелкая дрожь от его рывков по леске и удилищу передаётся рукам. Словно маленький разряд тока. Тогда надо подсекать. Почему-то иногда хариусы не брали на обычную поплавочную удочку, а вот так со дна хватали.

Особый способ лова – «на муху» или «по воде». Правда, обычно использовали не муху, а слепней, которых ловили у себя дома на стеклённых верандах или друг на друге.

– Стой, стой, – услышишь иногда сзади.

Замрёшь на секунду и тут же получишь ощутимый шлепок по спине.

А вслед за тем раздосадованное:

– Не поймал.

Ещё ловили на кузнечиков. Бывает, стоишь с удочкой на реке, поднимешь глаза от поплавка, а на соседнем бугорке несколько ребят, присев на корточки, скачут с места на место – наживку добывают. И сами на кузнечиков похожи.

Мне рыбалка «на муху» как-то не удавалась, редко-редко вытягивал я хариуса. Ловили в серёдке лета, вода в реке совсем маленькая. Во многих местах всё поросло травой. Через каждые десять метров торчат затылки камней, буравящих воду. И мне, наверно от моего невезения, казалось, что рыбе и прятаться-то негде. Хотя именно в это время то тут, то там на поверхности реки видны всплески и круги от жирующего хариуса.

А вот брату моему на этой рыбалке везло. Он всегда возвращался с богатым уловом. Находил узкие протоки, прятался за деревья, за буруны от камней. Ловил на всё. Иногда насадит штук пять комаров на крючок, пустит этакий деликатес по воде, смотришь – уже тащит хариуса.

Хариусы, берущие на муху, бывают чудаковатые. Однажды я ловил с поплавком. Но ни на червя, ни на ручейника не клюёт. Глухо. Зато какой-то чудаковатый хариус с удивительной настойчивостью стал хватать за поплавок. Булькнет, утащит под воду, немного повозит и выплюнет. И так раз за разом. Я уже собирался дополнительный крючок к поплавку привязать, но чего-то постеснялся, а надо было бы.

Разговаривая о том, где кто ловил, мы использовали теперь свой топонимический язык: «ниже камня», «у дерева», «там, где большой ушёл», «в повороте», «в протоке» и так далее. Были, конечно, и общие, давно устоявшиеся названия: «День Песен», «Студенец», «Баллончик», «Питерцева мельница», «Старая речка».