Читать книгу В подарок моим детям - Сергей Мурашев - Страница 8

Такой была рыбалка на Пуе около Липовки и Залеменьги. Совсем по-другому мы рыбачили около деревень Михайловка и Туймино. И Пуя здесь тоже казалась совсем другой.

Мой отец из Михайловки, а дед и прадед из Туймино. Если от Михайловки до реки надо спускаться под крутую гору, то Туймино стоит прямо на берегу.

В Михайловке нынче жил дед. На реке у него всегда ждала нас, прицепленная на замок, лодка-осиновка[16]. На лодке этой мы с братом плавали с самого детства, правда, попервоначалу раскачиваясь из стороны в сторону, как в люльке.

Излюбленной нашей рыбалкой стала ловля щук на крюки. Как-то так получилось, что отец в то время не занимался крюками, но у деда в старой корзине нашлось несколько рогаток с толстой леской и огромными крючками. Надо было поймать рыбы, а в сетки из-за жары почти ничего не попадало. Мы поехали с отцом в ночную, он между делом поставил несколько рогаток, наживив ершами, которых мы с братом поймали. И вот на этих мелких колючих слизких ершей попали самые настоящие щуки.

Помню, ночевали в тот раз около Власовича мельницы (когда-то там стояла мельница) на песчаном мысу, поросшем кустами. Отец развёл костёр, нарубил ивовых веток для лежанки. Поверх веток расстелил рокон[17], холодный и чуть мокрый от вечерней росы. После того как поели, мы с братом легли спать. Но мне, как обычно, долго ещё не спалось. Я лежал на спине, закинув руки за голову, широко раскрыв глаза, словно старался что-то увидеть в темноте. Иногда поворачивался то на один бок, то на другой. Смотрел на потрескивающий костёр, слушал переливы реки.

Мысок, на котором мы расположились, словно полуостров в виде листка берёзы. С одной стороны затхлое староречье, с другой – бьёт течением перебора Пуя, стараясь перегрызть черенок листочка и побежать напрямую через староречье. Рядом с костром чернеет вытащенная на песок лодка. К ней приставлено белое новенькое весло лопатой…

Я проснулся на рассвете. Отец не спал, шевелил палочкой в костре. Не знаю, ложился ли он вообще. Выше по течению приглушённо шумел перебор. Над всем висел одеялом густой туман. Я тут же побежал на самый край мыска, чтобы посмотреть, как сетка. Но ничего не видно. Не то что сетки и реки, а даже того места, где вода соединяется с землёй.

Потом мы с братом несколько раз бегали смотреть, но всё ещё ничего не могли разобрать. Иногда там, куда мы вглядывались, стали слышны тихие глухие всплески. И каждый раз казалось при этом, будто кто с берега случайно уронил пару комков глины. Вскоре на переборе проснулись хариусы, туман просветлел. Стало понятно, что где-то поднялось солнце. Туман, до этого спокойно лежавший, стал суетливо бежать куда-то, истончился. Уже стало видно шест, к которому привязывали сеть, и белые крупные поплавки её, уходящие в туман. Все они лежали на поверхности воды спокойно: значит, ничего не попало.

Отец тем временем вскипятил чай со смородиной. И пока мы завтракали, словно от горячего чая, туман вдруг пропал. Хотя ещё виден кое-где в далёком повороте реки среди деревьев тонкой кисеёй, пронизанной солнцем.

Обе сетки теперь можно хорошо рассмотреть с края мыска. Ни один поплавок не подтоплен, так что на улов нечего и надеяться. Около сеток и по всей поверхности реки, почему-то кажущейся немного белесоватой, словно молока в неё добавили, булькает мелкая рыбка, свободно проходящая сквозь ячеи. В лесу со всех сторон поют птицы. Я услышал это пение вдруг, словно до этого было совершенно тихо. Видимо, весь я был поглощён выглядыванием сеток и ничего не слышал, пока не лопнула на ушах моих тонкая плёнка, как только что расточился и лопнул туман.

В конце курьи стоял крюк, и брат заметил, что леска натянута, поблёскивает на солнце и иногда подёргивается. Я ничего этого не видел, даже кола не видел. С детства носил очки, которые не очень помогали. Зато у брата зрение было отличное. Позже, на врачебных комиссиях он легко читал не только самую нижнюю строчку, но и все выходные данные таблицы: тираж, номер заказа и адрес типографии. Поэтому я уже не смотрел в сторону крюка, а смотрел на брата и по выражению его лица старался понять, что там.

– Сидит, – наконец сказал брат, и мы побежали к отцу.

Он спокойно отнёсся к нашему известию. Дал мне в руки весло, чтоб я выхлестал скопившуюся в носу лодки воду. Брату велел залить из котелка едва дымивший костёр. Рюкзак уже был собран.

Отец спихнул осиновку в воду, усадил нас и, шагнув одной ногой в лодку, второй оттолкнулся от берега.

Сначала мы проплыли вдоль сеток, потом мимо крюков. Теперь и я видел, как один размотанный крюк кто-то сильно тянет. Отец определил, куда утащена леска, и осторожно, крадучись, подплыл с противоположной стороны. В последний момент рыбина всё-таки почуяла нас и метнулась в сторону, но отец успел подцепить леску веслом. Леска зазвенела. Рыбина блеснула жёлтым в воде и хотела уйти под лодку, но отец не дал и в ту же секунду перекинул щуку через борт к нашим ногам.

Она была довольно большая. Изгибалась, грозно хлопала хвостом по дну. Около морды на поводке и леске нарвана пучками трава. От щуки пахло щучьим запахом свежести. Мы с братом вместе вдохнули этот запах, знакомый с самого младенчества. И стало нам хорошо и радостно. В тот день мы поймали ещё одну щуку, и два крюка оказались размотанными впустую. Посоветовавшись с дедом, отец решил наделать новых крюков. Дедовых было мало, да они и не годились. Крючки у них огромные и одинарные, леска для размотки короткая. Дело в том, что дед привязывал крюки не к колу, а к сухой жердине, которую кидал на траву так, чтобы конец с крюком выходил на чистое место. Если хватала щука покрупнее, то она, размотав леску, попросту утягивала жердину на несколько метров в ту сторону, куда ей вздумается. Этакие крупные щуки во времена моего детства водились реже, да и вырубать каждый раз жердину совсем не хотелось.

Мы не стали вырезать крюки (вернее, рогатки из деревянных рогулек), а сделали из старой транспортёрной ленты с зернотока[18]. По структуре она напоминала ремень привода вентилятора в машине, только широкая и не такая твёрдая. Отец нарезал эту ленту на прямоугольники в полтора-два спичечных коробка размером. Вместо лески использовали капроновую нитку, которая лучше наматывалась и была крепче. Поводки сделали из тонкой проволоки. Крючки-двойнички пришлось купить.

Щуки брали отлично. Помню, поставишь крюк, отплывёшь метров десять, замешкаешься чего-то, а крюк-то уже размотан. Правда, сходов случалось тоже немало: то ли щуки чувствовала грубые поводки, то ли были мелковаты и выплёвывали живца, не заглотив его.

Живцов мы теперь не ловили на удочку, а ездили с мордами на Глухое озеро за карасями.

Глухое озеро находится недалеко от центральной дороги прямо посерёдке бора между Михайловкой и Палкином. Такое название, понятное дело, дано ему не потому, что до него трудно добраться. А, всего скорее, из-за непонятности, таинственности и гиблости места. Некоторые считают, что озеро – не что иное, как воронка от огромного метеорита, поэтому круглое и прямо среди бора. Учитель истории рассказывал нам, что это типичный пример перехода озера в болото.

Глухое озеро на самом деле имеет круглую форму и находится посерёдке бора, берега его на самом деле болотистые и ходят под ногами ходуном, так как состоят из тонкого слоя земли и сплетения корней растений – этакого ковра, лежащего на воде. Посередине озера виднеется небольшой островок травы. Вдоль берега растут белые лилии и жёлтые кувшинки. Дно до невероятности илистое, поэтому забросить морду прямо так нельзя, её надо повесить над дном на жердине, кинутой на берег.

Мордочки мы ладили из фильтров от тракторов и больших машин, вместо рукава пластиковая воронка с сероточки[19]. Внутрь мордочки для приманки клали хлеб и сухари.

Бывало, приедешь на велосипеде или с отцом на мотоцикле, спустишься к озеру. С воды сорвутся ночевавшие здесь утки, сделают круг и унесутся на Пую. Лилии только-только ещё распускаются с ночи, просыпаются, ещё в сжатом состоянии, но уже видно их белые сложенные лепестки. Вдоль по берегу черника, зеленоватая ещё голубика и ближе к воде совсем белая, не заметная от этого, клюква. Пахнет багульником, болотиной и чуть затхлой водой. Комаров здесь, в низине, как пыли, и все они голодные. После того как набрал воды в бидончик и намочил руки, кажется, эти комары нападают ещё сильнее, летят на мокрое. Осторожно подходишь к месту установки первой мордочки, к жердине, наполовину уткнувшей свою вершинку в воду. Под ногами хлюпает, по ковру-берегу идёт едва заметная волна, переходит на воду, бежит к серёдке озера, искажая отражения облаков и только что поднявшегося из-за сосен солнышка. Ухватишься за жердину, потянешь морду кверху, а она идёт тяжело, словно завязла, но как только появляется на поверхности, вся блестящая от стекающей воды, сразу становится легче. В иной морде нет ничего, а в иной – на треть блестит, шевелится карасиное золото. При такой удаче – сразу полный бидончик. Тут уж мелочь – обратно в озеро.

Домой приедешь, отберёшь самых крупных карасей – и на реку. Оставшееся в бидончике золото выльешь в бочку с водой, набранной для полива огорода. Плавают караси там, а их почти и не видно на дне, спинки тёмные, незаметные. Это про запас – не каждый раз удавалось съездить на озеро, да и попадало не всегда.

Половив несколько дней, отец отдал всю рыбалку в наши с братом руки. Правда, по малолетству мы сразу убавили количество крюков и ставили их только у самой деревни.

Но вот беда, щук мы вытаскивали редко. Дед, проверявший свои сети, заодно проверял и наши крюки (чтоб рыба не попортилась). Сказать деду, чтоб он этого не делал, мы, конечно, не могли. Поэтому стали ездить раньше. Но всё равно каждый день нас ждала в холодильнике уже почищенная щука. Дед, видимо, не понимал нашего желания вытащить упирающуюся рыбину самим, не понимал нашего азарта. Когда мы приезжали к нему, как казалось нам, очень рано, дед говорил нам, какие крюки надо наживить.

Но иногда нам всё-таки везло. Дед проверял сети очень рано, и до нашего прихода на какой-нибудь крюк успевала схватить щука, живая, не из холодильника.

Год за годом мы всё чаще стали ловить на крюки, облавливать всё новые и новые места. Вообще, рыбалка с помощью крюков была у меня одной из самых любимых. Плавали обычно вверх по реке, уже намного выше Михайловки и Туймина. Пуя там в основном тихая, с медленным течением. Хотя есть и переборы, но всё так зарастало травой, что уже казалось, что это не перебор, а мелководье. Иногда трава оказывалась настолько густой, что лодка едва пролезала сквозь неё. Приходилось плыть стоя, толкаясь в дно длинным шестом. В лодке всегда лежала старая сточенная коса, которой мы выкашивали маленькие кулишки от водорослей, чтоб в это место закинуть живца и он ходил вольно, не цепляясь за траву. Иногда колы вырубать не хотелось, и мы привязывали крюки к прибрежным кустам, к топленикам – брёвнам, один конец которых лежит на дне, а второй чуть выкуркивает на поверхность воды. Старые, потемневшие, потрескавшиеся, с выгнившей болонью[20] и торчащими сучками, они остались, наверно, ещё с тех времён, когда по Пуе шёл сплав. Подплывёшь к крюку, привязанному на такой топленик, и всё думаешь: «Схватила на него щука да на дно утащила брёвнышко. Вот не найти будет». Но ничего подобного не случалось. Как-то на крюк, привязанный за куст, попала удивительная щука. Она каким-то образом закинула размотанную нитку высоко на ветки куста. То есть уже после того, как попалась, перелетела через куст в невероятном акробатическом прыжке. Самое удивительное то, что именно в этой щуке, когда мы её чистили, оказались косточки птицы, съеденной, конечно.

Помню, в один год я пропадал на реке почти всё лето и по крайней мере половину лета ночевал на реке около костра. Сенокос прошёл как-то быстро, но и в эти дни мы ловили. Потом отец вместе со вторым лесником долго работали на прореживании бора вдоль реки. Мы с братом ездили с ним: собирали грибы да ловили рыбу. Лето было удивительное – щука лучше брала днём. Проплывёшь в одну сторону, крюки проверишь – щук шесть попало, плывёшь обратно – ещё шесть щук. И так можно плавать туда-обратно, только живцов меняй. Кончились караси – сел на велик и на Глухое озеро или пешком напрямки.

После того как отец закончил прореживание, мы ловили кому-то на свадьбу, ещё куда-то. Я столько нагрёбся веслом в том году, что руки и пресс у меня стали просто железными. Пять километров против течения легко давались минут за сорок. Сколько же этих самых километров я проплыл в том году? Сотни. И куда уплыл за это лето? Что нового увидел в такой далёкой стране?

Конечно, ловили мы не только на крюки, но и на удочку, и в сети. Вспоминается, как попадёт в сети то небывалых размеров сорожина, то огромный тёмный окунь, которого сложно удержать в руках, приходится прижимать к животу. При этом боишься, как бы колючками не поколол. Бывает, щука искусает всю рыбу в сети, а потом, этакое полено, и сама заусится, зацепившись за нити зубами, напихав их в пасть. Одновременно и огорчительно и радостно, когда в новой сети обнаружишь вдруг две огромные дыры: бобёр прошёл туда и обратно. Оглянешься и как-то сразу увидишь его свежий лаз, несколько срезанных веточек, тоненькую осинку, наполовину очищенную от коры.

– Ух ты! – помашешь в сторону лаза кулаком и улыбнёшься.

Но простая ловля в сети меня не так привлекала. Больше нравилось ботание[21]. На этой рыбалке переезжаешь с места на место. Булькаешь длинным ботом[22], пугая рыбу. А брызг сколько! Весело, особенно в тёплую погоду. Правда, сетку приходится всё время переставлять. Зато сразу видно: попало – не попало. Мне нравилось плавать от Михайловки вниз, ставить сетку поперёк реки и гнать в неё рыбу. Иной раз дно такое каменистое, что шестики сложно воткнуть. Первый-то шестик заколотишь прямо в берег, где земля, а до противоположного берега сети чуть-чуть не хватает. Второй шестик никак не втыкается – течение тянет сетку, выворачивает шестик. Отец велит мне вылезти из лодки на какой-нибудь камень и держать шестик, который не смогли воткнуть, и тетиву[23] руками, а сам уплывает вверх по реке метров на сто. Река мелкая, вся в камешнике, так что хорошо видно дно. Как же интересно смотреть! Сначала никого нет у сети. Потом вдруг зацепилась какая-то маленькая рыбка, заблестела серебряным листиком, слегка задёргала, словно нерешительно, поплавок.

Но вот отец начал ботать. И первыми прибежали ельцы. «Эта рыба пословная», – говорит дед. «Пословная» – это значит легко ботается, пуганёшь немного – и готова на несколько сот метров бежать. Другое дело хариус, его поперёк реки ни за что не заботаешь – не боится. Некоторые считают, что он просто не вниз по течению убегает, а вверх. Люди пробовали снизу вверх ботать – без толку. Я сам несколько раз видел, как на переборах крупные хариусы отвернут от весла лодки и дальше стоят на своём месте.

…И вот отец начал ботать – побежали ельцы, и ты знаешь, что это оттуда, от отца. Мелочь сквозь ячеи проскакивает, а крупные остаются. Вот уже два поплавка затряслось. Когда отец подплывает ближе, к сетке наведываются сорожины. Эти не летят стрелой, как ельцы, не суются сразу в сеть. Уплывают обратно, снова возвращаются, пугают друг друга, суетятся. Отец, стоя в лодке, орудует ботом, старается не пропустить их, и, уже когда совсем поджимает, сорожины решаются на прорыв. Самые хитрые обходят сеть прямо около меня, огибая шест. Мелочь проскакивает: некоторые рыбки с ходу, некоторые на секунду задержавшись в ячее. Ельцы попадают в основном посерёдке, сорога и окуни около берега. Недалеко от шеста, который я держу, заусился окунь и очень сильно дёргает поплавок. В сети уже рыбок пятнадцать. Поплавки подёргиваются то тут, то там, словно пульсируют, я держу один палец на тетиве и чувствую общий этот пульс.

Отец всё ботает, он почти вплотную подплыл к сети. Кажется – зачем? Вдруг вся сеть резко дёргается, поплавков семь посерёдке тонут. От неожиданного рывка меня чуть не сбивает в воду. Это ударила щука, стоявшая до самого последнего. Чтобы она лучше заусилась, отец ещё несколько раз ударяет по воде ботом. Крупные брызги долетают до меня, действуют ободряюще, пропадает оцепенение от долгого удерживания шестика и сети. Отец направляет лодку ко мне, одновременно разворачивая её в нужное положение. Перехватывает шестик. Я прыгаю в лодку на своё место, чтоб подгребать веслом, отец уже выбирает[24]. Мелочь не вынимаем – это потом – на берегу и когда будем в следующий раз закидывать. Надо постараться поднять щуку. Она крупная и не может по-настоящему зауситься в слишком мелкую для неё сетку. В таких случаях иногда поднимаем, а иногда уже и нет её. Попала – хорошо, и не попала – тоже хорошо. Но сколько раз я видел, как отцу удавалось схватить щуку, стоявшую около сетки, прямо руками. Вдруг наклонится вперёд, буквально повиснет над водой, вот-вот упадёт, рука в воду по самое плечо, лодка накренится, черпанёт немного. Я накренюсь на другой борт, чтоб уравновесить. Смотришь: достал щуку, держит за жабры, кинул в нос лодки прямо через меня, обдав каплями с хвоста, – и дальше выбирать сеть.

Уже потом, когда поплывём вниз по течению и я буду править, отец сядет на свою мокрую от ботания беседку[25] и только улыбнётся, выжимая рукав пиджака.

Капли с рукава падают в речку. Сквозь несколько слоёв выбранной сети и обрывки водорослей поблёскивают, подёргиваются рыбинки, в носу лодки ударяет хвостом щука. Слегка пахнет тиной, водорослями из сети и рыбой. С берега тянет сладковатым запахом травы.

Плыть хорошо. Я почти не гребу, только иногда поправляю незаметным движением весла лодку, чтоб она шла вдоль реки. Место здесь глубокое, течение едва заметно. Мы в тени. Комаров мало, и они почему-то в основном крутятся около сетки. С прибрежных кустов капает влага осевшего тумана. Далеко впереди, в повороте, дорожкой блестит солнце на переборе. На ближайших полянах тарахтит трактор – косит. У нас уже накошено. Сегодня гребля. На сенокос надо попасть к десяти, и отец думает, закидывать ли ещё или хватит. Мы молчим. Тихо. Только чмокают, упавшие с кустов, крупные капли влаги. Я совсем не управляю, положил весло перед собой, поэтому лодку потихоньку разворачивает, уже поставило поперёк речки. И я знаю, что скоро отец будет видеть то, что видел я, а я – то, что отец.