Читать книгу Тень в водовороте Невы. Исторический детектив - Сергей Юрьевич Чувашов - Страница 10

Петербург кончался не сразу. За заставами, за дымящимися фабричными трубами Коломны город переходил в нечто иное – в рыхлую, болотистую местность, перечёркнутую каналами, канавами и протоками. Здесь воздух пах не углем и не морем, а сырой землей, тиной и дымом от печек, топившихся торфом. Здесь жили те, чья жизнь была неразрывно связана с водой не как с дорогой или украшением города, а как с источником жизни, опасности и заработка.

К ветхой, покосившейся избе на самом краю Малой Охты их привела цепочка полунамёков, данных водолазом Горацием. «Спросите у деда Митрича. Он воду помнит ещё с седых времён. И рассказы старые знает. Только он… странный. И с чужими нелюдим».

Изба оказалась не просто жилищем. Она была похожа на ковчег или на часовню неведомого культа. На крыше – вырезанный из коряги флюгер в виде дельфина (или, может, щуки). На заборе – вывешенные рядами высохшие стерляди, как гирлянды. А во дворе стояли десятки бочек, жбанов, кадок и медных котлов, отполированных до зеркального блеска. Воздух звенел от чистой, ключевой тишины, нарушаемой лишь журчанием воды из небольшого родника, выходящего прямо из-под избы и уходящего в деревянный жёлоб.

Дверь открыла женщина лет сорока, с суровым, замкнутым лицом и руками красными от холода. Увидев двух городских господ, она не удивилась, лишь кивнула на скамью во дворе.

– Дед не выходит к первому зову. Ждите.

Они ждали. Минут через десять из избы вышел старик. Высокий, сухопарый, с седой бородой до пояса и пронзительными, цвета речной воды, глазами. Он опирался на посох из причудливо изогнутого корня. На нём была домотканая рубаха и порты, но выглядел он не нищим – он выглядел как архаичное божество, вышедшее на пенсию.

– Водовозы? – спросил он хриплым, но сильным голосом.

– Следователи, – ответил Стрельников. – Ищем сведения об одном старом деле. О воде.

Старик – дед Митрич – внимательно посмотрел на них, потом на Неву, синеющую вдалеке за фабричными корпусами.

– Следователи. Вам правда нужна? Или удобная сказка, чтобы дело закрыть?

– Правда, – твёрдо сказал Волконский.

– Правда о воде редко бывает удобной, – пробормотал старик, но кивнул им следовать за собой.

Он привёл их не в избу, а к самому роднику. Уселся на обтёсанный камень у его истока, предложив им сесть на два других, таких же гладких, отполированных временем и прикосновениями.

– О чём хотите знать?

– О старом механизме. О том, что может воду… беспокоить. Менять её течение, – начал Стрельников, выбирая слова.

Лицо деда Митрича стало непроницаемым.

– Механизм. Слово городское. Мы говорим иначе. «Железное наваждение». Или «проклятье сухоруких».

Волконский насторожился.

– «Сухоруких»?

– Тех, у кого руки не чувствуют влаги, кто воду меряет циркулем и линейкой, а не ладонью и слухом. Был такой. При царе Петре. Лекарь от железа, механик. Сильвестр.

Имя, произнесённое здесь, у лесного родника, прозвучало как удар грома. Оно не было архивной пылью. Оно было частью живого предания.

– Вы о нём знаете? – не скрывая волнения, спросил Стрельников.

Дед Митрич долго молчал, глядя на бегущую воду.

– Знаю. От отца своего, а тот – от своего. Наша семья – водовозы. Мы воду не носим. Мы её… слышим. Каждую струю в городе знаем. Каждый родник, каждый ключ. И есть среди нас такие, что помнят старые боли. Река помнит. Она злопамятна.

Он обвёл их своим пронзительным взглядом.

– Тот механик, Сильвестр, вздумал реку перехитрить. Не канал прорыть – это дело человеческое. А саму её суть изменить. Водоворотом искусственным, колесом подземным. Чтоб русла поворачивать, болота сушить. Он думал, вода – это машина. А она – живая. И у неё есть гнев.

«Гнев рек». Та самая фраза из плана. Волконский чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Это был не рациональный страх, а что-то более древнее.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Случилось то, что и должно случиться, когда ребёнку дадут острый нож, – глухо ответил старик. – Он построил свою модель. Маленькую. Испытал на одном из протоков, что впадал в Неву у Лахты. И вода… ответила. Не так, как он думал. Она не просто повернула. Она закрутилась так, что песок с дна подняла до неба, деревья с корнями вырвала, а в самом центре водоворота… открылась яма. Чёрная. Без дна. И из неё пошёл стон. Как будто сама земля под рекой застонала от боли.

Он замолчал, прислушиваясь к журчанию родника, как будто проверяя, можно ли продолжать.

– Механизм разнесло в щепки. А вода три дня не унималась. Бурлила на том месте, как в котле. Рыба вся повыскакивала на берег, дохлая, с бельмами на глазах. А потом… пришли солдаты. Оцепили. Место засыпали камнями, будто могилу. А самого механика – взяли. Говорят, в каземате сгинул. А чертежи его велели сжечь.

– Но они не сгорели, – прошептал Стрельников.

Дед Митрич медленно кивнул.

– Не всё сгорает, что в огонь бросают. Вода часть забрала. Говорят, медные доски с рисунками в ларец спрятали и в самое сердце реки опустили. Туда, где она спит. Где её гнев дремлет. Чтобы никто больше не будил.

«Медный ларец». «Сердце реки». Рассказ Пашки обретал мифологическую глубину, становясь страшнее и реальнее одновременно.

– А те, кто сейчас ищет эти чертежи? – спросил Волконский. – Кто они?

Лицо старика омрачилось.

– Новые сухорукие. Те, кто не верит в гнев. Кто видит в воде только силу, которую можно украсть и продать. Они ходят среди нас. Слушают. Ищут слабые места. У них глаза… пустые. Как у рыбы, что на солнце уснула. Они думают, что управлять водой – всё равно что управлять людьми. Запугать, купить, подчинить. Но вода не подчиняется. Она или даёт жизнь, или забирает. Третьего не дано.

Он встал, его старый костяк затрещал.

– Вам я сказал. Больше нечего. Ищите своих сухоруких. Но помните: если разбудите гнев реки, он придёт не только к ним. Он придёт ко всем. Кто на берегу живёт. Вода помнит дорогу в каждый подвал, в каждую щель. Она ждёт.

Он повернулся и ушёл в избу, не прощаясь. Женщина в дверях молча указала им на калитку.

Они шли обратно к экипажу молча, оба под впечатлением услышанного. Рационализм Стрельникова бунтовал против сказок о «гневе реки», но свидетельство водолаза о «проснувшейся воде» и логика архивной находки о запрете проекта удивительным образом совпадали с этой легендой. Вместо противоречия получалось жуткое подтверждение.

– Он не сумасшедший, – первым нарушил молчание Волконский. – Он говорит метафорами, но в основе – реальное событие. Катастрофа. Экологическая… или иная. Её скрыли, облекли в миф. Но суть осталась: механизм Сильвестра был реальным и очень опасным.

– И теперь «новые сухорукие» хотят его воссоздать, – заключил Стрельников. – Не для осушения болот. Для шантажа. Для контроля. Они не боятся «гнева рек». Они верят, что смогут его обуздать. Или не думают об этом вовсе.

Он посмотрел на серую ленту Невы вдали.

– «Она ждёт». Может, это и есть та самая «проснувшаяся вода»? Не мистика, а физическое последствие вмешательства в сложившуюся систему? Разрушительный резонанс?

Волконский закурил, его лицо было серьёзным.

– Какая разница, как это назвать? Легенда или физика – результат один: смерть. Фаддея. Ивана Петровича. Возможно, многих других. Нам нужно найти этих «сухоруких» до того, как они решат снова разбудить воду. Или до того, как вода решит ответить на их попытки.

Они сели в пролётку. Петербург с его архивами, балами и сыскными управлениями вдруг показался им тонкой, хрупкой коркой над бездной. А под ней – тёмная, холодная, живая стихия, хранящая память о старых обидах и медный ларец с чертежами, который был не сокровищем, а ключом от клетки со спящим зверем. И они, сами того не желая, стали теми, кто подошёл к этой клетке слишком близко.