Читать книгу История с любовью - Тамара Винэр - Страница 7

С датчанином Йенсеном, определённым ему в помощники, Растрелли шумел над чертежами домовой капеллы. Аристократы и просто зажиточные бюргеры желали разговаривать с Богом, не выходя из дома, а не в храмах. «Видно, это тоже мой крест, путь к возрождению. Через строительство церквей», – смирился Растрелли. Помещения своей капеллы хозяева желали видели аскетичными, понимая неуместность рисования достатком перед Ним. По крайней мере, в алтарь дозволено было вложить незабвенную пышность барокко. Йенсен уважительно относился к заслуженной славе мастера, но с превосходством молодости настаивал на современных линиях. В данном случае – линиях классицизма. В его чертежах основание базилики всегда имело форму креста, и Растрелли не мог не согласиться с этим напоминанием об искупительной жертве Христа. Мирное обсуждение витражей в форме восьмиугольника – знака вечности – прервано было нежданными визитёрами.

К ним не шла, а почти бежала девушка в светлом платье, а за ней – сердито причитая, пожилой господин. Девица присела в реверансе и молча разглядывала и обоих архитекторов, и рисунки на скамье. Подоспевший мужчина торопился с объяснениями, но Бартоломео уже не слушал: он знал, кто перед ним. На них смотрели глаза его дочери Екатерины, его глаза, тёмные, навыкате. А лицо девушки отличалось только нескладными чертами, как у Бенигны в молодости. Веер вертелся флюгером в беспокойных руках Анны, и Бартоломео горделиво и с горечью отметил этот необузданный темперамент. О, сколько хлопот доставил ему его горячий нрав! Вернулся на землю, уловив слово «внучка». Так это сам Вильгельм фон Трейден перед ним! С запозданием поклонился, когда рассказ шёл уже о поездке фон Трейдена с внучкой по финансовым делам в Киев и Санкт-Петербург. А что делать, если у внуков другая судьба… Здесь тесть Бирона сконфуженно сбился, но все поняли, что речь идёт о сыновьях герцога…

Спасла положение Анна, которой невмоготу уже было стоять безмолвно. На Растрелли вылился водопад восхищения и Андреевской церковью в Киеве, и Смольным монастырём, и новой капеллой в два этажа в замке Митавы. Как и все женщины их рода, Анна была религиозна, но не ограничивалась только чтением молитв. Финансовое дело было для неё живым делом, а любознательность помогала чувствовать новое время. Эта же любознательность привела её и к автору дворцов Курляндии. К концу оды его творчеству Растрелли осознал, что всё это говорится на его родном итальянском. Дед горделиво молчал. Архитектор, сдержав естественный порыв обнять девушку (его дочь!), тоже поклонился молча. В горле сдавило от чего-то невозможного, горячего, больного.

Вильгельм фон Трейден в то смутное время смены власти на российском престоле, узнав о ночном аресте своей несчастной дочери Бенигны из-за этого любителя сладкой жизни, сей же момент увёз свою жену и дочь Теклу с маленьким ребёнком. Страх гнал их без остановок, пока они не сели на шведский корабль. Через несколько лет глава семьи вынужден был вернуться в Курляндию: как бы не остаться только с золотом на древнем гербе. Финансовые дела, основанные в начале шестнадцатого века в Риге банкирами Курляндского рыцарского ордена, требовали хозяйского глаза. Никому из власть имущих его семья не была интересна, и все вернулись в Митаву. Кроме горемычной супруги Вильгельма. Там, в Швеции, Текла призналась, что малышка – дочь сестры, но имя отца так и не прозвучало. Эту внучку фон Трейден воспитывал сам, и девица не растратит деньги на наряды и пустую роскошь. Со дня замужества Бенигны он не переставал роптать. Выбрала какого-то деревенского прощелыгу из… как там, Калнциемса! Глава достойной фамилии не хотел видеть, что дочь его не только некрасива, но и ограниченна и не всякий дворянин готов посвататься. Отец видел доброту Бенигны, её заботливое сердце. Такое же большое сердце и у Анны, только ума поболее.

После этой встречи Франческо Бартоломео Растрелли всю душу вкладывал в последний свой проект. Сердцем же и чувствовал, что последний это его след на земле. Он рисовал православный собор Святого Симеона и Святой Анны. Виделось бело-голубое здание, в небо уходящее золотыми куполами, с девятью колоколами. Проект собора отправил графу Панину с прошением выплатить двенадцать тысяч рублей единовременного вознаграждения. Однако прошение оставалось без ответа, и снова и снова повторял мастер, что архитектора здесь ценят только тогда, когда в нём нуждаются. Выходит, не нуждались. Как он жадно вскрывал пришедшее из столицы письмо! Сначала увидел размашистую подпись Екатерины Второй. Размер послания был невелик, сердце сжалось в недобром предчувствии. Собрание академиков удовлетворило его давнее прошение о принятии в число именитых членов Императорской академии художеств в качестве почётного вольного общника. О выплате положенной когда-то пенсии не упоминалось…

Достал заветный ларец. Этим сундучком, полным драгоценностей, одарила Бенигна за его любовь к ней. «Что-то я стал вовсе сентиментальным», – посмеялся над собой Бартоломео, когда сравнил свою нынешнюю жизнь с этим пустым ларцом. Сердце стучало: «Торопись!» Предаваться никчёмным воспоминаниям не стал, а сел писать письмо Анне. Слова не ложились так гармонично, как линии чертежей, не вставали на свои места. Изорвав в сердцах изрядно бумаги, положил внутрь сундучка своё завещание и книгу Бенигны. Завернул в расшитый гобелен и отправил с посыльным. Их дочь поймёт и без слов.

Анна фон Трейден прочитала тяжёлую бумагу с флорентийскими печатями, прочитала дарственные строки Бенигны на её книге. Посидела, обняв сундучок. Темперамент не мешал рассудительности девушки, и складывать одно с другим она умела хорошо. Она всё поняла.