Читать книгу Башня Богов: испытание человечества - Арон Родович - Страница 10

Глава 10

Оглавление

Первым неправильный звук услышала не Кариста. И не я.

Услышала Аня.

— Стойте, — шепнула она и сама вцепилась мне в рукав, останавливая. — Там. Справа. Слышите?

Я замер. Кариста — тоже, и по тому, как резко дёрнулось у неё крыло, я понял, что демоница этот звук уловила на долю секунды раньше, но сказать не успела — её опередила девочка-бухгалтер, которая ещё утром падала в обморок от одного вида крови.

А звук был. Тихий, ровный, назойливый. Шкряб. Шкряб. Шкряб. Будто кто-то мерно тёр обломком коры по стволу. Не крик, не шорох охоты. Что-то методичное, терпеливое, рассчитанное на то, что его услышат и заинтересуются.

— Вот же, — тихо, с досадой, сказала Кариста. — Быстро учатся, паршивцы.

— Кто? — не понял я.

— Твои длиннорукие. — Она смотрела туда, откуда шёл звук, и в её голосе впервые не было насмешки. — Ты им устроил урок на поляне. Показал, что молчаливая добыча кусается. Они не тупые, дорогой. Они посмотрели, как ты убиваешь, — и кое-что переняли.

— Что именно?

— Приманку. — Она повела подбородком на звук. — Раньше они шли на шум сами. Теперь научились шум делать. Слышишь? Ровно, спокойно, интересно. Это не тварь скребёт от нечего делать. Это крючок с наживкой. Они хотят, чтобы ты пошёл посмотреть. А как подойдёшь на голос и на любопытство — тут тебя и встретят.

Загонная охота. Только теперь загоняли меня.

Я слушал этот шкряб-шкряб и чувствовал, как внутри поднимается злая, холодная весёлость — та самая, что приходила ко мне за секунду до того, как противник открывался. Они решили сыграть в мою игру. Тихо, расчётливо, из засады.

Ладно. Давайте сыграем. Только правила теперь пишу я.

— Аня, — сказал я одними губами. — Сколько их? По звуку?

Она моргнула, не ожидав вопроса. Прислушалась — и я снова отметил, как быстро, как естественно она это сделала. Ни страха, ни паники. Наклон головы, сощуренные глаза. Как будто всю жизнь так слушала лес.

— Один скребёт, — прошептала она. — Но… там ещё. Тише. Двое? Трое. По бокам от того, который шумит. Не двигаются. Ждут.

Она была права. Я это тоже слышал — но у меня за плечами были годы, когда чужое движение решало, буду я завтра ходить или нет. А у неё?

Не время.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, идём не на приманку.

— А куда? — шепнула Аня.

— В обход. К тем, кто ждёт тихо. — Я перехватил кинжалы. — Приманка рассчитывает, что жертва пойдёт на звук и на свет, шумно и в лоб. А мы зайдём с той стороны, откуда меня не ждут. Первым уберу того, кто ближе. Пока остальные поймут, что охотник вдруг оказался у них за спиной, — их станет меньше.

Кариста хмыкнула — одобрительно.

— А ты и правда учишься быстрее их. — Она качнула крылом. — Шуметь буду?

— Будешь. — Я показал ей направо, на источник шкрябанья. — Когда я двинусь — ударь погромче вон там, у приманки. Пусть те, кто ждёт, решат, что жертва клюнула и идёт прямо на них. Пусть смотрят туда. А я приду оттуда.

— М-м, — протянула она с непонятным удовольствием. — Люблю, когда мужчина точно знает, чего хочет от женщины. Даже если это всего лишь пошуметь в кустах.

— Кариста.

— Молчу, молчу. Иду шуметь.

Она скользнула в сторону — беззвучно, несмотря на весь свой боевой хлам из ремней, — и растворилась между стволов, будто её и не было. Я повернулся к Ане.

— Ты остаёшься здесь. За этим стволом. Садишься, руки на кору, глаза на лес. Увидишь движение не от меня — не кричи. Стучи по стволу. Костяшкой, дважды. Поняла?

— Тебе не нужна помощь?

Она спросила это ровно. Не «я боюсь», не «не бросай меня». А по делу — нужна ли помощь. И я снова, в который раз за день, поймал в её голосе ту ноту, которой там быть не должно было.

— Мне нужно, чтоб ты была цела и тиха, — сказал я. — Это и есть помощь.

Она кивнула и села, куда сказано.

Я пошёл. Не на звук — в обход, широкой дугой, ступая так, как двадцать лет ступают те, кому нельзя падать. Пятка, перекат, вес. Синяя трава подо мной не шуршала — она пружинила и глушила, если знать, как её давить. Я уже знал.

И тут, справа, там, где шкрябала приманка, лес взорвался звуком. Треск, хруст, гулкий удар — Кариста работала от души, будто через чащу ломился кабан размером с грузовик. Я почти физически почувствовал, как три тихие тени, ждавшие в засаде, разом качнулись в ту сторону, как стрелки компаса на магнит. Клюнуло. Добыча идёт. Готовьтесь встречать.

Встречать они собирались не с той стороны.

Первого я увидел через несколько шагов — он привстал из-за коряги, весь вытянувшись на звук, длинные руки чуть приподняты, и вся его поза кричала: он смотрел направо, туда, где шумела Кариста. Меня, заходящего слева и сзади, он не ждал. Совсем.

Я не дал ему передумать. Мягко сократил последние метры и ударил снизу вверх, под нижнюю челюсть, коротко и глубоко, зажав ему свободной ладонью то место, откуда мог вырваться крик. Тварь дёрнулась, забилась — я держал, пока не обмякла. Опустил в траву почти без звука.

Один.

Второй стоял правее, ближе к приманке, и был увлечён ещё сильнее — он даже сделал пару шагов на грохот Каристы, оставив спину открытой. Я скользнул за ним и повторил: рука на рот, клинок под затылок, туда, где голова крепится к телу. Он даже не понял, что умер. Просто перестал быть.

Два.

А вот третий оказался умнее.

Он не пошёл на грохот. Что-то он почувствовал — может, услышал, как коротко хрипнул первый, может, просто не поверил в такую лёгкую добычу. Когда я вышел на него, он уже разворачивался ко мне, и в мутных глазах читалось не удивление, а расчёт. Этот успел понять, что охотник пришёл сам. И был готов драться.

Он и та тварь, что скребла приманку, — эти двое остались. Скребущий тоже бросил свой обломок коры и выпрямился, поняв, что план сорвался. Двое против одного. Оба знали, что я тут. Хуже — оба теперь смотрели не только слухом, а всем, чем могли.

Ну хоть какой-то вызов.

Я не стал ждать, пока они сообразят зайти с двух сторон. Прыгнул на умного — того, что развернулся первым, — и он встретил меня грамотно, вскинув руки, пытаясь поймать в захват своими длинными плетями. Я поднырнул под левую, полоснул по внутренней стороне предплечья — там, где всё живое прячет сухожилия, — и рука твари повисла плетью уже по-настоящему. Скусл взвыл, дёрнулся здоровой рукой — я принял её предплечьем, жёстко, гася удар, и всадил второй кинжал ему в бок, под рёбра, проворачивая.

За спиной свистнул воздух. Приманщик подоспел, ударил сверху — я почувствовал его раньше, чем увидел, и ушёл перекатом вбок, через плечо, пропуская тяжёлую лапу мимо. Она вспахала синюю траву там, где секунду назад была моя голова.

Я поднялся уже в движении, развернулся. Умный скусл оседал с моим кинжалом в боку — этот доигрался. Приманщик остался один и, кажется, только теперь понял, во что вляпался.

— Один на один, — сказал я ему. Он, конечно, слов не понял. Но тон, наверное, понял. — Как честно.

Он бросился. Отчаянно, тупо, без всякой той хитрости, что была у него, когда он скрёб корой по стволу, изображая наживку. Страх выел из него весь расчёт. Я шагнул в сторону, поймал его руку на проходе, довернул — и он сам, своей же инерцией, насадился горлом на мой клинок.

Тишина.

Я стоял, тяжело дыша — не от усталости, её не было, а от того злого возбуждения, что теперь всегда приходило после и требовало не останавливаться. Четыре трупа. Засаду, приготовленную на меня, я обернул мясорубкой для тех, кто её ставил.

Я прошёлся по телам — по привычке, вбитой ещё утром броненосцем: у мёртвого врага бывает то, что живому пригодится. Ножей больше ни у кого не было. Тряпьё, костяные обломки, ничего стоящего. Но у приманщика, у того, что скрёб корой по стволу, в мёртвой ладони так и остался зажат его инструмент.

Я разжал длинные пальцы и вытащил.

Это была не кора. Кость. Плоский, чуть изогнутый обломок, отполированный по краю до гладкости — не природной, а рабочей, наработанной. С одной стороны его покрывали насечки, мелкие, частые, как зубцы гребёнки. Я провёл по ним подушечкой пальца — и понял, для чего это. Проведёшь таким по стволу — и выйдет ровно тот терпеливый, обманный шкряб-шкряб, на который меня только что чуть не выманили. Приманка. Не подобранная где попало деревяшка, а сделанный, продуманный инструмент.

Значит, они не просто переняли идею. Они смастерили под неё снасть.

Я задержал костяную пластину в руке чуть дольше, чем собирался. В ней было что-то неприятно знакомое — так же неприятно, как в человеческой куртке на плечах твари. Вещь, сделанная с умыслом. Я сунул её за пояс, рядом с ножнами. Не знаю зачем. Просто рука не поднялась бросить в траву то, что кто-то — пусть тварь, пусть враг — делал руками и головой.

Из-за стволов, не спеша, вышла Кариста. Оглядела поляну, тела, меня — и в её глазах было то холодное одобрение, от которого мне почему-то делалось не по себе сильнее, чем от прямой угрозы.

— Красиво, — сказала она. — И тихо. — Она втянула носом воздух, будто у моей работы был запах. — Знаешь, а лес это заметил.

— Что заметил?

— Тебя. — Она подошла ближе, обходя трупы, как покупательница обходит прилавок. — Ты стал тише, дорогой. Не ногами — весь. Ещё утром ты был здесь чужой, громкий, как колокол. А сейчас ты подкрался к троим и снял двоих, и лес тебя не выдал. Он начинает считать тебя своим. — Она усмехнулась. — Это редко и это полезно. Чем больше лес считает тебя своим, тем меньше он на тебя показывает пальцем.

Я хотел спросить, что это значит по-человечески. Но сначала повернулся туда, где оставил Аню.

Она вышла из-за своего ствола — бледная, но целая, и смотрела не на трупы, а на меня. Я ждал в её глазах ужаса. Опять этой резни, опять того, во что я превращаюсь. А поймал другое — что-то вроде удовлетворения. Будто она сверила расчёт с результатом и осталась довольна, что сошлось.

— Трое в засаде, один на приманке, — сказал я. — Ты назвала точно. До единицы.

— Я просто слушала, — пожала она плечами. — Ты сам велел слушать.

— Слушать велел. Считать по звуку врагов, которых не видишь, — нет. — Я смотрел на неё в упор. — Этому за полдня не учатся, Аня. Этому вообще не всякий за год учится. А ты сходу.

Что-то мелькнуло у неё в лице. Быстро. Тень не то испуга, не то досады — будто она сама только сейчас заметила, что сделала лишнее.

— Значит, у меня талант прорезался, — сказала она, отводя глаза. — В такой обстановке, наверное, у всех что-нибудь прорезается. Или ты бы предпочёл, чтоб я снова рыдала и путалась под ногами?

Крыть было нечем. Логично, гладко, к месту. Как всё, что она говорила, когда я подходил к ней слишком близко.

— Не предпочёл бы, — сказал я. И запомнил ещё одну зарубку. Не на ремне — в голове.

Кариста наблюдала за нами молча, склонив голову, и в её глазах читалось то же, что и раньше: несходящийся баланс. Она видела то же, что и я. Но, связанная своими правилами, лишь усмехнулась уголком рта и промолчала.

И тут Аня, смотревшая мимо меня, вдруг застыла.

— Там, — выдохнула она. — Женя. Там кто-то есть.

Я развернулся туда — кинжалы наготове, кровь ещё капает с лезвий. И увидел не тварь.

Я увидел, как из-за деревьев, шагах в двадцати, на нас смотрит что-то большое, приземистое, на четырёх согнутых лапах. Оно не нападало. Оно нюхало воздух — над свежими трупами, над кровью, — и в маленьких, глубоко посаженных глазках не было ни голода охотника, ни ярости. Было терпеливое, спокойное ожидание.

Оно пришло не за нами.

Оно пришло за тем, что мы оставляем.

— А это ещё что за прелесть? — тихо спросил я, не опуская клинков.

Кариста проследила за моим взглядом — и, к моему удивлению, не напряглась. Наоборот, уголок её рта пополз вверх.

— А вот это, дорогой, — сказала она, — уже интереснее твоих длинноруких. Падальщик. Сам по себе безобиден — он не охотник. Он гробовщик. Ходит за теми, кто много убивает, и подъедает то, что остаётся. — Она посмотрела на меня, и в глазах у неё плясали черти. — Так что прими соболезнования. Ты наубивал столько, что за тобой уже увязался собственный могильщик. Теперь он будет ходить следом. Терпеливо. И ждать.

— Ждать чего?

— А чего ждут все могильщики, дорогой. — Она отвернулась и пошла прочь с поляны, туда, где нас ждал остаток этого бесконечного этажа. — Когда клиент наконец созреет.

Мне это «созреет» не понравилось.

Я сделал шаг к падальщику — резкий, с замахом, как делают, когда хотят согнать собаку с помойки. Любая нормальная тварь на моём месте отскочила бы или ощетинилась. Эта — нет. Она чуть качнулась назад, ровно на полшага, ленивая туша на четырёх лапах, и снова замерла, глядя на меня своими маленькими терпеливыми глазками. Не испугалась. Просто отметила дистанцию и осталась ждать.

— Кыш, — сказал я ему. По-русски. Идиотизм, конечно. — Пошёл вон.

Падальщик моргнул. И не ушёл.

— Его не прогонишь, — не оборачиваясь, бросила Кариста. — И не убьёшь без толку — на его место придёт другой. Они чуют не мясо, дорогой. Мясо в этом лесу дешевле грязи. Они чуют тех, кто набирает.

— Набирает что?

Кариста наконец остановилась и обернулась. И впервые за всё время в её лице не было ни насмешки, ни игры — только внимательный, оценивающий интерес, от которого мне стало по-настоящему холодно.

— Сам, — сказала она. — Ты набираешь сам. Каждой дракой. Каждым убитым. Ты меняешься, Женя, — быстро, слишком быстро, я это вижу, даже если ты ещё не веришь. И там, где ты меняешься, остаётся след. Запах, если хочешь. Такие, как этот, — она кивнула на падальщика, — идут на этот запах, как мухи. Они знают то, чего пока не знаешь ты. Что каждый, кто в этом месте набирает силу, рано или поздно доходит до края, за которым эта сила его же и рвёт. И вот тогда — тогда падальщику работа.

— Значит, он ждёт, пока я лопну.

— Он ждёт, пока ты созреешь, — мягко поправила она. — Это не одно и то же. Но для тебя — пока — да. Одно.

Она отвернулась и пошла дальше, будто ничего особенного не сказала.

А я стоял, смотрел в терпеливые глазки твари, которая уже похоронила два десятка таких, как я, и думал вовсе не о ней. Я думал о том, что тело моё и правда меняется. Что порез на щеке затянулся к обеду. Что я не устаю. Что убитого броненосца я поднял бы, наверное, одной рукой. Раньше это пугало. Теперь, после слов рыжей, пугало вдвойне.

Потому что если я расту — а я рос, — то где-то был и тот край, о котором она говорила. И падальщик, похоже, чуял его лучше меня.

— Идём, — сказал я Ане, отворачиваясь от терпеливых глаз. — И не оглядывайся на него. Не доставляй скотине удовольствия.

Мы пошли за Каристой. А сзади, шагах в двадцати, всё так же неспешно, вперевалку, за нами двинулся мой личный могильщик — ждать, когда я наконец созрею.

Башня Богов: испытание человечества

Подняться наверх