Читать книгу Башня Богов: испытание человечества - Арон Родович - Страница 6

Глава 6

Оглавление

Крик впереди оборвался — и почти сразу лес подсунул мне новый звук. Хуже крика.

Кто-то орал. Не от боли — с выражением. С придыханием, с той интонацией, которую я за курьерскую жизнь научился узнавать по первому слогу в трубке. Так говорят люди, привыкшие, что их слушают. Даже когда не хотят. Даже когда за это убивают.

Я поднял руку, и парень с рюкзаком за моей спиной замер так резко, что я услышал, как он сглотнул.

— Тихо, — одними губами сказал я.

Он кивнул. За последние полчаса это было единственное, что он умел делать хорошо.

Мышцы уже требовали движения — знакомый тянущий зуд в бедре, будто застоявшийся конь бьёт копытом. Башня починила мне колено, но болезнь оставила при мне, как оставляют собаке ошейник, сняв поводок. Стоило замереть — и организм считал это простоем, а простой он ненавидел. Так что двигаться было не выбором. И, спасибо этому дурному голосу, направление тоже выбирать не пришлось.

Я подобрался к поляне, держась низко. Синяя трава глушила шаг ровно настолько, чтобы я поверил в свою удачу. Между красными стволами стояли люди. Пятеро. Двое мужиков, парень чуть постарше меня, девушка — и она.

Красноволосая тётка.

Волосы собраны в кривой хвост, который дёргался при каждом кивке, а кивала она много — будто вбивала слова в чужие головы кувалдой. Спортивная куртка сидела на ней так, словно её натянули на диван и забыли снять. Тётка одёргивала полы с видом человека, которого подвела куртка, а не собственные габариты.

— …я вам ещё раз повторяю, — вещала она, — надо остановиться и ждать. Всё это, — она обвела рукой лес, — очевидно, испытание. А раз испытание, значит, кто-то его организовал. А раз организовал — обязан объяснить правила. Так всегда бывает.

— Так всегда бывает в очереди в поликлинику, — пробормотал я себе под нос.

Один из мужиков смотрел на неё так, будто прикидывал, за сколько шагов она устанет. Не устала.

— Вот вы, молодой человек, — она ткнула в него пальцем. — Светлана Петровна я, если что, для протокола. Так вот: если сейчас кто-то погибнет, чья это будет ответственность? Системы! Я двадцать лет в бухгалтерии, я знаю, как устроены системы. Пошло не так — жди инструкций. А кто дёргается без инструкций, тот потом и виноват. Всегда.

Парень рядом со мной дёрнулся вперёд. Увидел людей — и сразу осмелел, будто забыл, что полчаса назад чуть не стал ужином. Я поймал его за лямку рюкзака.

— Стой.

— Так это же люди, — прошептал он с такой надеждой, что мне даже стало его жалко. Ненадолго.

— Люди, — согласился я. — А орут громче, чем те твари. Ты уже видел, что этот лес делает с теми, кто орёт.

Он не ответил. Но за лямку я его больше не держал — он и сам вцепился в собственный ремень и присел.

Девушка из группы заметила нас первой. Лет двадцати, куртка, бледное лицо. Она не завизжала, не ткнула пальцем — просто повернула голову и посмотрела ровно, будто прикидывала, добавит ли нас появление проблем или уберёт. Я отметил это машинально — как отмечаешь ровный пульс у того, кто по всем правилам должен был давно сорваться в истерику. И убрал в дальний угол. Мало ли, у кого какая реакция на шок. У кого-то запаздывает.

— Там ещё двое, — тихо сказала она группе. Буднично, без нажима. — За стволом.

— Что? — тётка обернулась, и хвост хлестнул её по щеке. Слух у неё оказался как у совы. — Кто? А ну выходите! Нечего прятаться по кустам, как маньяки!

Прятаться уже не было смысла. Я вышел на поляну, держа руки на виду, и парень выкатился следом, стараясь оставаться ровно за моим плечом.

— Спокойно, — сказал я. — Мы такие же, как вы. Свалились сюда так же неудачно.

— Свалились, — фыркнула тётка, оглядывая меня с ног до головы. — А чего это вы такой спортивный? Спортсмен, да? Вот и ведите себя как спортсмен. Ор-га-ни-зо-ван-но. Тут дисциплина нужна и старших слушать.

— Здесь тихо нужно, — сказал я.

— Что?

— Тихо. — Я показал ладонью вниз, будто прижимал сам звук к земле. — Твари идут на голос. Чем громче — тем быстрее. Я двоих уже видел. Одного вблизи.

— И где же он теперь? — прищурилась она.

— Там же, где будете вы, если не заткнётесь.

Подействовало на всех. Кроме одной.

— Хамите, — оскорбилась тётка. — Откуда у вас вообще такие сведения? Система выдала? Официально? Нет? Значит, домыслы. А я на домыслах поведение не строю, я привыкла к проверенным документам…

Парень постарше не выдержал.

— Да заткнись ты уже, а? — сказал он ей тихо и зло. — Полчаса ноешь.

— Что-о?!

— Он дело говорит, — парень кивнул на меня. — Пойдём с ними. Или оставайся тут одна со своими документами.

— Никуда я не пойду! Это безответственно! — Она задрала подбородок. — Надо ждать!

Девушка — Аня, как я узнаю через минуту, — шагнула ко мне на полшага и понизила голос так, чтобы слышал только я:

— Она такая уже полчаса. Всех достала. Мы бы давно ушли, но она увязалась и орёт. А на этот ор кто-нибудь да придёт.

— Придёт, — согласился я. И, поймав себя на том, что разглядываю её чуть дольше, чем надо, спросил: — Как тебя зовут?

— Аня. — Она чуть помолчала и добавила совсем тихо, будто между делом: — Слушай… а отсюда вообще есть выход? Ты не знаешь?

Странный вопрос для того, у кого над головой синее небо и мёртвый лес. Не «что это за твари», не «куда бежать». Выход. Я хотел было ответить.

И в этот момент из-за красного ствола справа что-то вышло.

Не прыгнуло, не бросилось. Просто шагнуло в поляну, будто стояло там всегда, а мы только сейчас соизволили заметить. Худое, длиннорукое, с кожей того мутного цвета, который мозг отказывался опознавать. Такое же, как то, что я убил час назад. Только выше.

Оно не смотрело на всех сразу. Оно смотрело на источник шума.

— Это ещё что за клоу… — начала Светлана Петровна.

Договорить не успела.

Существо преодолело поляну за то время, за какое я успел бы сделать один шаг. Длинная рука сомкнулась у тётки на горле, оборвав слово, дёрнула её на себя и швырнула о землю, как мешок с мокрым песком. Хруст вышел долгий, суставчатый. Хвост распластался по синей траве грязным рыжим пятном.

Она ещё жила секунду. Хватала ртом воздух, и в широко раскрытых глазах не было ни боли, ни возмущения. Было удивление. Искреннее, детское удивление человека, которого впервые в жизни не дослушали.

Существо наступило ей на грудь и надавило. Второй хруст был короче.

И знаете, что я почувствовал? Не ужас. Не жалость. Сквозь холод, скрутивший внутренности, пробилось что-то тёплое и подлое, за что мне потом, наверное, будет стыдно.

Облегчение.

Честное, без оправданий. Я её не звал. Она сама решила, что обязана научить меня жить. Лес научил быстрее.

— Господи… — выдохнула Аня.

И тварь, услышав, повернула голову к ней.

Вот теперь началось по-настоящему.

Люди поняли — не мозгом, мозг ещё тормозил на «этого не может быть», а спиной, коленями, всем, что ниже мыслей. Один мужик попятился, впечатался лопатками в ствол и оттолкнулся, будто дерево было виновато. Второй застыл с растопыренными руками — поза человека, который собирался помочь, но вспомнил, что помощь тут — бесплатная доставка себя в морг. Парень постарше сунул руку в карман, дёрнул что-то — и не достал. Не успел.

Существо стояло над телом и не спешило. Склонило голову набок, рассматривая нас, — прикидывало, кого взять следующим. Один заход уже принёс добычу: крик, паника, хруст, тёплая кровь. Схема рабочая. Зачем менять.

А я смотрел на него и видел противника. С центром тяжести, с замахом, с секундой уязвимости между движениями. Годы в зале и в подвалах не проходят даром — тело раскладывает чужую атаку на кости раньше, чем голова успевает испугаться. Плохо было одно: голыми руками против такого в тесноте между стволами — так себе затея. А их, я уже знал, трое.

— Заткнулись все, — сказал я негромко и жёстко, чтобы дошло. — Каждый ваш звук сейчас работает на них.

— Ты кто такой, чтоб командовать? — выдавил второй мужик.

— Живой, — ответил я. — Хочешь остаться таким же — делаешь, что говорю. Хочешь спорить — иди, поспорь вон с ним.

Я кивнул на тварь. Мужик посмотрел, куда я показал. Обида на его лице боролась со страхом, и страх выиграл всухую.

Аня сделала шаг назад, споткнулась о чью-то ногу, удержалась. Подняла руки к груди — неумело, пальцы дрожали, но подняла. Уже что-то.

— Уходи… — просипела она твари, и голос сорвался на писк.

— Тихо, — сказал я, не оборачиваясь. — Смотри на меня. Держись за ремень и молчи.

Она вцепилась в мой ремень. Пальцы дрожали, но хватка была крепкая.

— А ты, — я повернул голову к парню с рюкзаком, — за левым плечом. И не лезь под руку.

— А если побежать? — прошептал он.

— Побежишь — сдохнешь первым. Они любят тех, кто бежит. Проверено сегодня дважды.

Он сглотнул и встал, куда сказано.

А потом первый мужик сорвался.

— Да пошли вы все! — взвизгнул он и рванул в просвет между стволами.

Я не двинулся. И тварь над бобрихой не двинулась тоже — ждала. А из синей листвы, будто только сигнала и ждали, вышли ещё двое.

Один — в рваной куртке поверх серо-зелёной кожи, и от этого стало хуже: мозг тут же попытался найти в нём человеческое и, сволочь, нашёл. Второй шёл лениво, вразвалку. Вот на нём я и застрял взглядом.

Броня. Не киношный доспех, а рабочая справа, собранная с умом: плечи прикрыты, грудь под пластиной, на поясе ремни держат вес. А на ремнях, справа и слева, — два ножа с длинными, почти как у меча, рукоятями.

«Хочу такие», — подумал я раньше, чем успел испугаться.

Хотя бояться было чего. Нож — самое подлое оружие. Меч виден, на меч тело реагирует само, отскакивает. А нож на скорости мозг читает как пустую руку. И реагирует как на пустую руку. Пустая рука — это боль. Нож — это конец.

Мужик, который побежал, сделал целых три шага. На четвёртом трава сделала с ним то, что делала со всеми новичками, — спружинила, скользнула, увела ногу. Он рухнул подбородком вперёд. Сухой щелчок сломавшейся челюсти. Тварь в рваной куртке повернулась на звук и пошла добивать — так идут выключить закипевший чайник.

Я не смотрел, чем это кончилось. Я смотрел на броненосца.

А он смотрел на меня.

Не на Аню, не на парня, не на второго мужика, трясущегося у ствола. На меня. Приподнял подбородок, будто оценивая заново, и — я готов поклясться — на нечеловеческом лице проступило что-то до отвращения знакомое. Кривая, уверенная усмешка. Так усмехается тот, у кого преимущество, и кто хочет, чтобы ты об этом знал.

Он меня признал. И усмешкой предупреждал: не лезь. Не претендуй на то, что я уже считаю своим.

Внутри поднялась злость. Спокойная и холодная.

Значит, они разумны. Значит, тот, первый, был разведчиком — вышел один прощупать, кто заорёт, кто побежит, кто замрёт, а кто ударит. А теперь пришёл хозяин со свитой. За наградой. За лёгким мясом.

Только вот беда, ушастый. Мяса тут ровно на одного. И это не я.

— Аня, — не оборачиваясь, сказал я. — Что бы ни было — молчи и не отпускай ремень.

— А ты что будешь делать? — прошептала она.

Я смотрел на ножи, покачивающиеся на чужом поясе, и чувствовал, как тело наливается той жадной, злой энергией, что последние годы была доступна мне только во сне. Мышцы просили работы так, что почти больно. Что ж. Работа сама шла ко мне — на трёх парах длинных рук.

— Хочу проверить, — сказал я, — правда ли покойникам не нужны ножи.

Броненосец шагнул мне навстречу — и остановился. Не побоялся. Просто уступил очередь. Мотнул головой в сторону, и второй, что стоял слева, — почти голый, тощий, без брони и без ножей, — сорвался на меня, коротко и зло. Понятно. Меня решили сначала прощупать. Кинуть под меня расходник и посмотреть, чего я стою, прежде чем хозяин достанет клинки.

Что ж. Давай прощупаем.

Тварь неслась на меня, вскинув длинные руки, и в этих руках было столько же мысли, сколько в упавшем дереве. Просто масса, скорость и намерение раздавить. Я видел её движение так ясно, будто мне заранее прислали план: вот сейчас правая рука пойдёт по дуге, чтобы обхватить, вот сейчас корпус качнётся вперёд, открывая бок.

Я сместился. На полшага — ровно чтобы дуга прошла мимо.

И вот тут тело сделало то, чего я от него не ждал.

Я собирался просто пропустить его и ударить в спину. Обычный размен, я его тысячу раз крутил в зале. Но мышцы откликнулись раньше команды и жёстче, чем я просил. Я поймал летящую мимо руку твари в захват, и инерция, которая должна была протащить эту тушу дальше, вдруг сломалась о меня, как волна о бетон. Не я поддался её массе. Она поддалась моей.

Локоть скусла оказался у меня под ладонью. Я довернул — коротко, вниз, против сустава. Хруст вышел мокрый и неправильный, рука сложилась туда, куда рукам складываться не положено. Тварь ещё падала вперёд, а я уже перехватил её за шею сзади и добавил вес — весь, сколько было, — вбивая мордой в корень ближайшего ствола.

Один раз. Этого хватило.

Скусл дёрнулся и обмяк. Тёплая красная кровь плеснула на красную кору, и мозг привычно попытался найти в этом хоть какую-то логику. Не нашёл и заткнулся.

Я стоял над телом и не запыхался. Вообще. Сердце стучало ровно, дыхание держалось. А внутри, поверх злости, шевельнулось что-то холодное и очень личное. Я знал свою силу. Я жил в своём теле двадцать с лишним лет, я чувствовал его пределы кожей. И то, что я сейчас сделал, было за этими пределами. Не «неплохо для калеки». Просто — за гранью. Будто кто-то снял с меня ограничитель, о котором я до сегодня даже не подозревал.

Я скользнул взглядом по поляне — привычка, вбитая ещё в зале: сначала выходы, потом враги. Три просвета между стволами. Два перекрыты тварями, один пока свободен. И на этом свободном я на долю секунды поймал Аню.

Она не смотрела на труп. Не смотрела на броненосца, который был к ней ближе всех и опаснее всех. Она смотрела на меня. И не так, как смотрят на того, за чью спину прячутся. По-другому. Внимательно. Оценивающе. Так смотрит не спасённый на спасителя, а… слово не подобралось, но оно мне не понравилось ещё до того, как оформилось.

Списал на шок. Тогда — списал.

Разбираться с этим было некогда.

Потому что броненосец, увидев, как легко и грязно я убил его расходник, перестал усмехаться. Он приподнял подбородок — и медленно, почти лениво, положил ладони на рукояти ножей.

Игры кончились.

Он двинулся на меня по дуге — так, чтобы за моей спиной всё время оставались люди. Аня. Парень. Чтобы я не мог ни отступить, ни уйти в сторону, не подставив их. Умно. Слишком умно для того, кто минуту назад казался мне просто крупной злой тварью в чужой броне.

А из леса, оттуда, куда убежал последний мужик и куда ушла его добивать рваная куртка, снова послышались шаги. Лёгкие. Скользящие. И не одни.

Аня за моей спиной судорожно втянула воздух.

— Их… их больше, — прошептала она.

— Знаю, — тихо ответил я. — Не оборачивайся на звук. Что бы там ни хрустело — смотри вперёд, на меня. И держи парня, если дёрнется.

— А если ты не справишься? — Голос у неё почти не дрожал. И это, если честно, напрягало сильнее, чем если бы она рыдала.

— Тогда беги в тот просвет, — я едва заметно повёл подбородком вправо, на свободный проход. — Он пока чистый. Но лучше молись, чтоб не пригодилось.

Парень с рюкзаком за левым плечом мелко, часто дышал, и я слышал, как у него стучат зубы. Один звук. Один рывок не в ту сторону — и он сдохнет так же глупо, как те двое.

Больше. За спиной — двое, которых нельзя потерять. Впереди — умная тварь с двумя ножами и подмога на подходе. И я, с голыми руками и телом, которое само себя ещё не поняло.

Я поймал взгляд броненосца, скользнувший к его собственным клинкам, и почувствовал, как губы сами растягиваются в недобрую улыбку.

Ладно, ушастый. Один из нас сегодня точно останется без ножей.

Вопрос только — кто.

Башня Богов: испытание человечества

Подняться наверх