Читать книгу Башня Богов: испытание человечества - Арон Родович - Страница 13
Глава 13
Оглавление— Не двигайся, — выдохнула Кариста мне в самое ухо. — И девчонке скажи. Там, внизу, нас пока не ждут. Так пусть и не ждут ещё немного.
Мы лежали на широкой развилке в двух деревьях от прогалины, вжавшись в кору, и смотрели вниз, на логово. Я придержал Аню ладонью — тихо, — и она замерла.
Гнездо вблизи оказалось не кучей мусора, как я решил издалека, а постройкой. Кривой, чужой, страшной — но постройкой. Ветки, кости, содранная кора были уложены слоями, переплетены, увязаны жилами. Кто-то строил это долго и с умыслом. А вокруг, кольцами, расходились по земле те самые знаки: борозды, выскобленные в синей траве и в почве до тёмного, повторяющиеся, как узор на обоях. Я не понимал в них ничего. Но чувствовал — они не для красоты.
Скуслов внизу было пятеро. Три переростка — те самые или другие, не разберёшь, — грузно топтались по краю прогалины, как часовые. Двое обычных, поменьше, сновали у гнезда. А в самом центре, среди знаков, сидело на корточках шестое существо, и вот на нём мой взгляд застрял.
Оно было скуслом — те же длинные руки, та же кожа. Но тоньше остальных, с иной, плавной повадкой, и двигалось не рвано-жадно, как все, кого я тут видел, а размеренно, почти изящно. В руке оно держало обломок камня и медленно, сосредоточенно чертило им по земле новый знак, добавляя виток к уже готовым. И по тому, как остальные твари обходили её кругом, не приближаясь, не мешая, я понял: командует здесь она.
— Самка, — тихо сказала Кариста, проследив за моим взглядом. — Или как это у них зовётся. Не важно. Важно, что она у них голова. Мелкие — руки. Переростки — кулаки. А она — то, что всем этим думает.
— Что она делает?
— Пишет. — Кариста смотрела вниз с непонятным мне выражением — не то с уважением, не то с брезгливостью. — Эти знаки — их способ звать. Метить. Через них она чует своих по всему этажу и стягивает к себе. Через них, я думаю, она и слышит лес — куда лучше, чем ты научился за сутки. И через них же она их держит. — Кариста кивнула на переростков. — Вот этих. Кулаки. Они без неё — не бойцы, а туши. Пустые. Это она гонит их, метит, держит на ногах своими каракулями. Голова думает — руки бьют. Убери голову, и руки просто падут. Где стояли, там и осыплются.
— То есть убью её — и переростки всё?
— И переростки всё, — подтвердила Кариста. — Разом. Поэтому целься в неё, а не в них — их в лоб не проломишь, а её достаточно один раз. Но помни: пока она жива и пишет — она знает про каждый твой шаг раньше тебя. И её кулаки падают на тебя оттуда, откуда ты не ждёшь.
Внизу самка закончила очередной виток знака и сделала то, от чего у меня свело живот.
Она подняла с земли что-то, лежавшее у её колен, — я поначалу принял это за корягу. Не коряга. Тело. Скусл, мелкий, дохлый, из тех, кого я, наверное, и уложил где-то по дороге, — его собратья притащили его сюда, к гнезду, к ней. Самка приняла труп на колени бережно, почти нежно, провела длинными пальцами по остывшей морде — а потом обмакнула камень в тёмное, натёкшее из его ран, и снова принялась чертить. Кровью. Своих же мёртвых она пускала на чернила для своих знаков.
— Вот почему они тащат трупы к ней, — тихо сказала Кариста, и впервые в её голосе я услышал не насмешку, а что-то похожее на уважение пополам с гадливостью. — Она не хоронит своих, дорогой. Она их дописывает. Каждый мёртвый скусл — ещё пара строк в её каракулях, ещё немного слуха, ещё немного власти над этажом. Ты убиваешь их — а она из твоих же жертв плетёт против тебя сеть. Умно. Мерзко. Но умно.
— Значит, чем дольше я тут копчу небо, — медленно сказал я, — тем сильнее становится она. С каждым моим убитым.
— Именно. Поэтому — не тяни. — Кариста придвинулась ближе, и её плечо привычно легло вдоль моего, тёплое даже сквозь весь этот холод. — И вот что, — добавила она тише, одними губами, и в голосе снова мелькнула та бархатная нотка, которой она любила меня подкалывать в самый неподходящий момент, — постарайся не сдохнуть там, внизу. Мне бы не хотелось объяснять Башне, что я потратила лучшего за тысячу лет самца на драку с бабой, которая рисует кровью. Это унизительно. Для нас обоих.
— Спасибо за доверие, — буркнул я, чувствуя, как, несмотря ни на что, уголок рта дёргается вверх.
— Всегда пожалуйста. А теперь думай. Быстро и красиво. Я люблю, когда ты думаешь.
Я снова смотрел на самку, чертящую свои спокойные круги кровью собственных мёртвых посреди костяного гнезда, и прикидывал. Три переростка. Двое мелких. И она. Шестеро. Многовато даже для меня — если в лоб, если разом. Значит, не в лоб и не разом.
— Если я пойду за ней сразу, — тихо сказал я Каристе, не отрывая взгляда от самки, — переростки меня перехватят на подходе. Три туши, каждая с одного удара валит дерево. В открытую не пробьюсь.
— А ты не в открытую, — так же тихо отозвалась Кариста. — Ты же научился.
— Значит, сначала увести кулаки. — Я обвёл глазами прогалину, стволы, овраг за спиной. Раскладывал местность так, как раскладывал когда-то ринг: где угол, где верёвки, куда гнать противника. — Ты шумишь вон там, за оврагом. Погромче, поинтереснее. Переростки слышат хуже мелких, но не глухие — на добрый грохот пойдут, особенно если решат, что кто-то лезет к гнезду с той стороны. Уводишь их. Двое мелких, может, увяжутся следом. А я в это время захожу с тыла и снимаю самку. Быстро. Пока она не дописала свою кляксу и не созвала весь этаж мне на голову.
— А если переростки не поведутся? — спросила Кариста. — Эти упрямее.
— Тогда будет весело, — сказал я. — Но выбора всё равно нет. Пока она пишет, мы не спрячемся. Она нас уже почти чует. Так что чем дольше думаем — тем хуже.
Кариста медленно кивнула. Ей план не то чтобы понравился — я видел, — но возразить было нечего.
Внизу, у края прогалины, что-то шевельнулось, и я на миг напрягся. Но это был не скусл. Это была моя тень, мой личный могильщик. Падальщик выбрел из-за дальних стволов, приземистый, терпеливый, и встал у кромки логова — не заходя внутрь, не приближаясь к тварям, просто ожидая. Скуслы его не гнали. Кажется, они его вообще не замечали, будто он был частью пейзажа. А он смотрел на прогалину так же, как смотрел на меня после каждой драки. Ждал урожая.
— Смотри-ка, — шепнула Кариста с мрачным весельем. — Он уже занял место в первом ряду. Твой гробовщик знает, что тут сейчас будет много работы.
— Оптимист, — буркнул я.
Аня всё это время молчала. Лежала, вжавшись в кору, смотрела вниз — и вдруг подала голос, тихо и как-то издалека:
— А что с ним будет? С победителем. — Она не отрывала глаз от гнезда. — Ну вот убьёшь ты их всех. Этаж откроется, ты сказал. А дальше? Тот, кто вышел, — куда он попадает? Наверх? К тем силуэтам, которых я видела?
Странный вопрос. Опять — не «мы выживем?», не «а если не получится?». А что будет с победителем и куда он попадёт. Как будто её волновал не сам бой, а то, что после. Как будто она уже видела дальше, чем я.
— Не знаю, — честно сказал я. — Кариста наверняка знает, но не скажет — ей нельзя. Сначала надо выжить. Про «дальше» подумаем, когда будет это «дальше».
— Просто спросила, — сказала Аня и отвернулась.
И снова — та же короткая тень на лице. Не страх. Ожидание.
— Их всего шестеро? — вдруг тихо спросила Аня, будто первый вопрос ей был лишь разбегом к этому. — Точно? Больше нет?
Я обернулся к ней. Вопрос был правильный — я сам его себе задавал. Но что-то в том, как она его задала, снова легло мне поперёк. Слишком по делу. Слишком спокойно для человека, который смотрит на гнездо из костей.
— Кариста? — переспросил я. — Их правда столько осталось?
Демоница прикрыла глаза, будто прислушиваясь ко всему этажу разом.
— На этаже — да, — сказала она наконец. — Эти шестеро. Больше живых тварей я не чую. Всех прочих ты уже прибрал, дорогой. Аккуратно так, по дороге.
Аня, услышав это, чуть подалась вперёд. Едва заметно. Но я, лежавший к ней вплотную, почувствовал.
— То есть, — медленно проговорила она, — если убить этих шестерых…
— …то с той стороны никого не останется, — закончила Кариста. И голос у неё стал другим. Тише. Осторожнее. — И тогда на этаже будет только одна живая сторона. Ваша. Люди.
Она не смотрела на меня, когда это говорила. Она смотрела на Аню.
И вот тут я впервые заметил, что Кариста — насмешливая, наглая, ничего не боящаяся Кариста — напряжена. По-настоящему. Крылья за спиной подобрались, пальцы вжались в кору. Как будто она стояла на самом краю чего-то и очень старалась не сорваться.
— Кариста, — сказал я тихо. — Ты что-то знаешь. Про то, что будет, когда останется одна сторона.
— Знаю, — не стала врать она.
— Скажи.
— Не могу. — Она наконец повернулась ко мне, и в глазах у неё была та самая осторожность, что я уже видел, — почти страх. — Не могу, Женя. Не потому что не хочу. Ты уже понял, как это работает. Я — из зала. Мне нельзя говорить актёрам, что будет в третьем действии. За это со мной сделают такое, после чего я позавидую твоим скуслам. — Она сглотнула. — Я и так уже подошла к самому краю. Больше нельзя.
— Хоть намекни.
Она молчала. Долго. Смотрела на меня, потом на Аню, потом опять на меня, и я видел, как в ней борются две силы — то, что она знала, и то, что ей было нельзя. А потом она сделала единственное, что могла. Не сказала. А спросила — так, чтобы ответ я нашёл сам.
— Скажи мне, дорогой, — произнесла она очень тихо, глядя мне прямо в глаза, мимо Ани, будто её тут и не было. — Ты уверен, что на этаже осталась только одна человеческая сторона? Ты один? Пересчитай. Внимательно.
— Нас двое, — сказал я. — Я и она.
— Двое, — повторила Кариста. И замолчала.
И в этом её молчании было столько, что у меня по спине пополз холод. Она не сказала ничего. Ни слова, за которое её могли бы наказать. Она просто повторила за мной «двое» — и оставила меня наедине с этим числом.
Двое. Я и Аня. Одна сторона. Люди.
А если — не одна?
Я медленно повернул голову к Ане. Она смотрела вниз, на гнездо, на самку, чертящую знаки, — и лицо у неё было спокойное, сосредоточенное, внимательное. Лицо человека, который прикидывает, считает, ждёт. То самое лицо, которое я списывал на шок целые сутки.
Только шок к утру проходит. А это — оставалось.
— Аня, — сказал я. — Посмотри на меня.
Она повернулась. Медленно. И на секунду — всего на секунду — я увидел в её глазах не страх и не растерянность, а что-то ровное, взрослое и очень усталое. Будто она несла что-то тяжёлое уже долго и понимала, что скоро придётся это опустить.
А потом всё это исчезло, и передо мной снова была перепуганная девочка-бухгалтер.
— Что? — спросила она. — Ты чего так смотришь?
— Ничего, — сказал я. — Показалось.
Соврал. Как она мне — весь день. Впервые за сутки я соврал ей в ответ. И почему-то от этого стало только хуже.
— Слушай меня, — сказал я, отвернувшись обратно к гнезду, чтобы не смотреть ей в глаза. — Когда я пойду вниз — ты остаёшься здесь. На развилке. Вжимаешься в кору и не двигаешься, что бы там ни творилось. Даже если будет казаться, что мне конец. Особенно тогда. Поняла?
— А если тебе правда будет конец?
— Тогда ты сползаешь вон в тот овраг и ползёшь прочь, тихо, как я тебя учил, — сказал я. — И живёшь дальше, сколько сможешь. Одна. Без меня.
Она молчала. Долго. А потом сказала совсем тихо, и в голосе у неё было что-то, чего я не сумел разобрать, — не то жалость, не то вина, не то и то и другое сразу:
— Ты правда думаешь, что я смогу без тебя? Здесь?
— Я думаю, что ты сможешь больше, чем показываешь, — ответил я, не оборачиваясь. — Гораздо больше. Я это давно понял, Аня.
Я почувствовал спиной, как она вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Будто я сказал то, чего говорить не следовало, — и попал слишком близко к чему-то, что она прятала.
— Красиво, — беззвучно шепнула сбоку Кариста, наблюдавшая за нами. — Только зря ты ей это сказал, дорогой. Не надо им знать, что мы их видим. Пусть думают, что мы слепые.
«Им». Не «ей». Я поймал это слово и отложил в тот же ящик, куда складывал весь день всё, что не сходилось. Ящик был уже полон.
Внизу самка отложила камень. Выпрямилась во весь рост — тонкая, страшная, — и медленно повела головой из стороны в сторону. Принюхивалась. Или прислушивалась. А потом замерла — и повернулась башкой точно в нашу сторону, вверх, к развилке, где мы лежали.
Она нас не видела. Не могла — мы вжались в кору, мы не издали ни звука. Но она смотрела прямо на нас. Долго. И медленно подняла длинную руку, указывая наверх, туда, где были мы, — а три переростка внизу разом развернулись в ту же сторону.
— Она нас засекла, — выдохнула Кариста. — Через знаки. Я же говорила — пока она пишет, она слышит лес лучше тебя. Всё, дорогой. Тишина кончилась. Теперь — только быстро.
Я перехватил кинжалы и в последний раз оглянулся на Аню — на её спокойное, собранное лицо, на её слишком ровное дыхание.
И поймал себя на страшной мысли, что боюсь я сейчас не шестерых тварей внизу.
Я боюсь того, что останется, когда этих шестерых не станет.