Читать книгу Башня Богов: испытание человечества - Арон Родович - Страница 11

Глава 11

Оглавление

Лиловое небо начало гаснуть, и я впервые за этот бесконечный день испугался по-настоящему.

Не тварей. К тварям я почти привык. Испугался темноты — потому что темнота означала, что этому миру всё-таки есть куда деться от дня, а мне деваться было некуда. Мне нужно было спать. Немного, вполглаза, но нужно. Тело без предела — телом без предела, а мозг у меня оставался обычный, человеческий, и он уже целые сутки, если тут вообще были сутки, работал на адреналине и упрямстве. Рано или поздно он потребует своё. Лучше, чтобы это случилось там, где я решу, а не там, где решит лес.

— Скоро совсем стемнеет, — сказал я, глядя, как лиловое над кронами наливается фиолетовым, потом почти чёрным. — Нам нужно место. С прикрытой спиной.

— О, дорогой хочет провести со мной ночь, — тут же откликнулась Кариста. — Как мило. И как быстро.

— Дорогой хочет не сдохнуть во сне.

— Скучный ты, когда серьёзный. — Но она уже вела нас куда-то вбок, и я понял, что место она присмотрела давно, ещё засветло. — Туда. Там дерево-падёж. Гнилое, упало давно, корни торчат стеной. Спину прикроешь, обзор с трёх сторон.

Дерево-падёж оказалось именно тем, что она обещала: рухнувший великан, чьи вывернутые корни встали над землёй стеной выше человеческого роста, а под ними, в промоине, образовалась ниша — тесная, но глухая с тыла. Я загнал туда Аню, сам сел на входе, спиной к корням, лицом к темнеющему лесу. Кинжалы положил на колени. Костяную приманку скусла, отобранную днём, тоже выложил рядом — не знаю зачем, просто рука привыкла держать всё нажитое при себе.

Темнота упала быстро. Не как у нас, где вечер тянется и разбавляется фонарями, а разом, будто кто-то сверху прикрутил единственную лампу этого мира. Синяя трава стала чёрной. Красные стволы — чёрными. И только небо в просветах ещё держало последний фиолетовый отсвет, а потом погасло и оно.

И тогда лес заговорил.

Днём он молчал — той плотной, слушающей тишиной, к которой я уже притерпелся. А ночью в нём проснулись звуки. Далёкий треск. Шорохи. Какое-то влажное чавканье в стороне — я понадеялся, что это падальщик доедает то, что мы оставили на прошлой поляне, и не хотел проверять. Темнота отняла у меня главное преимущество — глаза. Здесь, в этой черноте, мы все становились слепыми. И выигрывал тот, кто лучше слышал.

Скуслы слышали лучше всех.

— Спи, — тихо сказал я Ане. — Я покараулю. Разбужу, если что.

— А ты когда?

— Немного попозже. Час-другой перехвачу под утро.

Она завозилась в нише, устраиваясь, и затихла. Я сидел, вслушивался в чёрный лес и старался разложить его звуки по полкам: это ветер, это оседает гнилое дерево, это где-то далеко и не по нашу душу. Училище выживания, экспресс-курс, оценки ставят посмертно.

Кариста опустилась рядом. Не в нишу — снаружи, у входа, плечом почти касаясь моего плеча. Тепло от неё шло странное, чуть выше человеческого, и в холодной черноте леса это тепло ощущалось непозволительно уютным.

— Ты не спишь, — заметил я.

— Мне мало надо, — отозвалась она вполголоса. — Меньше, чем тебе. Одно из скучных преимуществ. — Она помолчала. — Могу покараулить. Я в темноте вижу лучше твоего. Сильно лучше.

— И почему я должен тебе верить?

— А ты не должен. — Я скорее почувствовал, чем увидел, как она усмехнулась. — Ты вообще никому тут не должен верить, дорогой, это первое, что стоило усвоить. Просто прикинь. Если бы я хотела тебя убить — я бы не спасала тебя от скуслов днём. Я бы дождалась вот этой самой ночи, села бы рядом, вот так, и перерезала бы тебе горло, пока ты клюёшь носом. Тихо. По-семейному.

— Успокоила.

— Я честная, — сказала она. — Это, между прочим, куда большая редкость, чем доброта. Добрых тут выносят вперёд ногами в первый час. А честные иногда доживают.

Она придвинулась ещё ближе — так, что её бедро легло вдоль моего, а плечо вжалось в плечо, и от неё пошёл тот самый жар, выше человеческого, от которого в холодной черноте леса кружилась голова. Я чувствовал спиной, как она нарочно, лениво, ведёт когтем по моему предплечью — вверх-вниз, вверх-вниз, — и это было совсем не похоже на дружеский жест.

— Знаешь, что в тебе самое вкусное, курьер? — промурлыкала она мне в ухо, и от её дыхания по шее побежали мурашки. — Не мышцы. Мышц я навидалась. А вот это. — Ноготь остановился там, где под кожей частил пульс. — Ты весь день убиваешь, и у тебя тут колотит не от страха. От азарта. Кровь горячая, злая, живая. Для таких, как я, это… — она втянула носом воздух у самой моей шеи, — как запах жаркого для голодного. Ты даже не представляешь, чего мне стоит просто сидеть рядом и не пробовать.

— Сиди и не пробуй, — сказал я. Ровно. Хотя ровно не вышло — голос чуть сел.

— О, он ещё и стесняется. — Я почувствовал кожей её улыбку. — Целый день режешь глотки не моргнув, а от одной честной бабы напрягся. Мило. — Её ладонь скользнула с предплечья мне на бедро, задержалась — и убралась, оставив полосу жара. — Ладно, ладно. Не сегодня. Ты пустой и злой, а я не беру то, что ещё не созрело. Но ты созреешь, дорогой. Все созревают. И тогда я напомню тебе этот разговор.

— Сначала до утра доживём, — буркнул я, радуясь, что в темноте не видно, как у меня горят уши.

— Вот за это и люблю мужчин с твоей работой, — тихо рассмеялась она. — Романтика вам всегда некстати.

Я слушал её вполуха, а второй половиной — лес. И где-то на грани, там, слева, за упавшим деревом, различил то, чего боялся весь вечер.

Шаг. Скользящий, с подволакиванием. Один. Потом второй, чуть в стороне.

Я медленно, без единого звука, поднял кинжалы с колен.

Кариста тоже услышала — я почувствовал, как она подобралась, как замерло рядом её тепло. Но не двинулась. Ждала меня.

— Двое, — выдохнул я ей на ухо, одними губами. — Слева и по центру. Идут на звук. Мы тут наболтали.

— Разбудить мышку?

— Нет. Пусть спит. Меньше сердец стучит — меньше шума.

Хотя, если честно, я не был уверен, что Аня спит. Дыхание из ниши шло ровное, слишком ровное для человека, который трясся весь день. Но разбираться было некогда.

Драться в темноте — совсем не то, чему учат в зале. В зале есть свет, есть площадка, есть правила. Здесь не было ничего, кроме звука и памяти о том, где что стоит. Я закрыл глаза — так, ни странно, было даже легче, потому что глаза в этой черноте только врали, подсовывая пятна и тени, которых не было. Закрыл — и стал слушать.

Первый скусл подходил слева, вдоль корневой стены. Он шёл на наши голоса, уверенно, и не знал, что добыча его уже услышала. Я дождался, пока подволакивающий шаг окажется совсем близко — три метра, два, — и по звуку, только по звуку, поймал момент, когда он потянулся длинной рукой в темноту, туда, где, по его расчёту, сидели мы.

Я ушёл под руку и ударил на звук его дыхания. Снизу вверх, в горло. Клинок вошёл во что-то мягкое, тварь захрипела — и я тут же зажал ей пасть ладонью, приглушая, дорезал вторым кинжалом и опустил на землю, придерживая, чтоб не грохнула. В полной темноте, на слух, на ощупь. Как слепой, который всю жизнь готовился именно к этому.

— Один, — шепнул я в черноту.

— Красиво, — так же шёпотом отозвалась Кариста, и в голосе её было что-то новое. Не насмешка. Что-то тёплое и опасное. — Ты в темноте ещё лучше, чем на свету, дорогой. Большинство слепнет и паникует. А ты — расцветаешь.

— Потом похвалишь.

Второй был осторожнее. Он услышал возню — не крик, но возню, короткий хрип собрата, — и остановился. Я слышал, как он стоит по центру, в темноте, и слушает нас так же, как мы слушали его. Патовая тишина: двое слепых в чёрной комнате, и у каждого нож. Кто шевельнётся первым — тот выдаст себя.

И тут Кариста сделала то, за что я готов был её расцеловать и придушить одновременно.

Она тихонько, почти нежно, поскребла когтем по корню — там, слева, в стороне от нас. Чирк. Чирк. Приманка. Тот самый обманный звук, который днём смастерили сами скуслы. Она вернула им их же снасть — голосом.

Второй скусл повёлся. Он повернулся на звук и сделал шаг туда, влево, открывая мне бок. Мне хватило. Я скользнул за ним по памяти, по ощущению пространства, и всадил кинжал под лопатку, а второй рукой снова накрыл пасть. Он дёрнулся, обмяк. Я держал, пока не перестал.

— Два, — сказал я и позволил себе выдохнуть.

— М-м. — Кариста придвинулась ближе, и теперь её тепло было совсем рядом, и в темноте я скорее угадал, чем увидел, как близко оказалось её лицо. — Знаешь, дорогой, я тут долго. Очень долго. Я видела сотни таких, как ты. Тысячи. И почти все они в темноте становились мясом. А ты в ней становишься собой. — Её дыхание коснулось моей щеки. — Это редко. И это, не поверишь, красиво до неприличия.

— Ты сейчас клеишься ко мне над двумя свежими трупами?

— А есть настроение романтичнее? — Я почувствовал её усмешку кожей. — Тут либо так, либо никак, дорогой. Смерть кругом удивительно обостряет всё остальное. Спроси любого, кто выживал.

Я хотел ответить что-нибудь колкое. Не успел.

Из ниши, из темноты за спиной, раздался голос Ани — ровный, тихий и совершенно не сонный:

— Двое слева были. Ты одного пропустила, демоница. Третий обошёл справа, пока вы тут ворковали.

Я развернулся.

И в ту же секунду справа, оттуда, где корневая стена была ниже, из черноты на нас метнулась тень.

Аня не спала. Аня всё это время слушала — лучше меня, лучше Каристы, — и в темноте, вслепую, отследила то, что мы двое, увлёкшись друг другом, прошляпили. Третьего скусла. Того, что не пошёл на голоса в лоб, а тихо, терпеливо обошёл наше укрытие с тыла, с той стороны, где спала беспомощная девочка-бухгалтер.

Только девочка-бухгалтер не спала. И не была беспомощной.

Я успел развернуться и поймать тварь уже в прыжке — плечом, корпусом, сбивая с траектории. Мы столкнулись в воздухе и рухнули, и покатились по чёрной траве, сцепившись, и это была уже не тихая работа ножом из темноты, а грязная, слепая драка насмерть, где всё решают когти, зубы и то, кто первым нащупает у другого мягкое.

Он нащупал первым. Длинные пальцы с когтями вспороли мне бок — я почувствовал, как расходится кожа, как обжигает, — и тут же вторая рука сомкнулась у меня на горле, сдавливая. В темноте я не видел его. Только чувствовал — вонючее дыхание в лицо, слюну, капающую мне на щёку, силу, которая давила, гнула, ломала. Он был тяжелее меня. И, чёрт возьми, сильнее — из тех, что покрупнее.

Я не стал отрывать его руку от горла — бесполезно, не успею. Вместо этого я поймал его запястье, то, что с когтями, и вывернул — резко, всем своим дурным, безлимитным весом, — и хрустнули не мои, а его кости, вывернулись из суставов, и он взвыл мне прямо в ухо. Хватка на горле дрогнула. Мне хватило. Я подтянул колени, упёрся ему в живот и одновременно, вслепую, снизу вверх, всадил кинжал туда, откуда шло дыхание, — под челюсть, в глубину, до упора.

Он забился. Горячее хлынуло мне на руки, на грудь, толчками — я попал куда надо. Но тварь не сдавалась, скребла когтями, и я, прижав её к себе в этой слепой темноте, провернул клинок и рванул вбок, вспарывая. Что-то влажное, тяжёлое сползло мне на предплечье, обдав жаром и смрадом, и я понял, что вспорол его до самого нутра. Он ещё дёрнулся пару раз — и обмяк, навалившись на меня всей тушей, мёртвым, мокрым, вонючим грузом.

Я спихнул его с себя и поднялся, тяжело дыша, весь в чужой крови и чужих потрохах, невидимых в темноте — только тёплых, липких и мерзких на ощупь. Бок горел там, где меня достали когти. Я прижал к ране ладонь, чувствуя, как между пальцев толкается кровь, и знал уже: к утру затянется. Тело своё дурное я за эти дни изучил.

Три трупа. И одна очень нехорошая мысль.

Я нашёл в темноте Аню — она сидела в нише, подтянув колени, ровно там, где легла спать. Спокойная. Собранная. Не испуганная тем, что в полуметре от неё только что убили тварь.

— Ты его услышала, — сказал я. — В темноте. Раньше меня. Раньше неё. — Я кивнул в сторону Каристы, хоть в черноте кивок никто не увидел. — Как?

Пауза. Короткая. Знакомая уже до зубовного скрежета.

— Ты сам сказал слушать, — ответила Аня тихо. — Я всю ночь слушала. Пока вы… разговаривали.

В её «разговаривали» было ровно столько яда, сколько нужно, чтобы это прозвучало как обычная девичья ревность. И ровно настолько же — чтобы увести меня от вопроса, который я задал. Как. Не «зачем вы там ворковали», а — как ты, обычный человек, в кромешной тьме услышала то, что упустила тварь, прожившая тут тысячу лет.

Она не ответила на этот вопрос. Она ответила на другой, который я не задавал.

И это было её третьей ошибкой за день. Или третьим точным ходом. Я всё ещё не знал, каким словом это называть.

— Спасибо, — сказал я вслух. — Ты, считай, спасла мне спину.

— Не за что, — сказала Аня. — Мы же вместе.

В темноте я не видел её лица. И, наверное, впервые за день был этому рад. Потому что не хотел проверять, совпадает ли с её ровным, спокойным голосом то, что было у неё в глазах.

Кариста рядом молчала. Долго. А потом сказала — очень тихо, так, чтоб слышал только я:

— Слушай свою мышку внимательно, дорогой. Очень внимательно. — И, помолчав, добавила совсем непонятное: — Я бы сказала тебе больше. Но мне пока нельзя. Просто запомни, что я тебе это говорила. Когда-нибудь вспомнишь.

Я хотел спросить, что это значит.

— Кариста, — выдохнул я одними губами, так, чтоб не долетело до ниши. — Если ты что-то про неё знаешь — скажи. Хоть намёком. Она спасла мне спину только что.

— Спасла, — согласилась демоница так же беззвучно. — Или показала, что может. Это, дорогой, не всегда одно и то же. — Я почувствовал, как она качнула головой. — Больше не могу. Правда не могу — язык не поворачивается, в самом прямом смысле, за такое здесь наказывают жёстко. Скажу одно, и это не подсказка, а так, наблюдение старой твари: бойся не того, кто с тобой дерётся. Бойся того, кто рядом с тобой слишком удобный. Кто всегда вовремя. Кто ни разу не мешает. — Она помолчала. — Люди не бывают такими удобными, Женя. Живые — не бывают.

Я лежал в темноте, чувствовал спиной её жар, слушал ровное, спокойное дыхание Ани из ниши — дыхание человека, который якобы спал, а на деле в кромешной тьме услышал то, что упустили двое хищников, — и молчал.

Слишком удобная. Всегда вовремя. Ни разу не помешала.

Мне очень не нравилось, как складно всё это ложилось поверх её «мне — ничего», поверх видения хозяев, которого не было у меня, поверх её слишком точного слуха. Складывалось в картинку, на которую я упрямо не хотел смотреть. Потому что если я на неё посмотрю — придётся что-то с этим делать. А что делают с человеком, который спас тебе спину и при этом не человек, я пока не знал.

— Спи, — сказал я вслух, ровно, в сторону ниши. — Я подежурю.

— А ты? — тихо спросила Аня.

— А я подежурю, — повторил я.

Она не ответила. И я так и не понял, услышал ли в её молчании обиду, покорность — или расчёт.

Лес вокруг снова наполнялся ночными звуками, и где-то далеко, в черноте, что-то большое и тяжёлое перевернулось, ломая ветки, — что-то куда крупнее скусла. Я сжал липкую от чужой крови рукоять и стал слушать темноту сразу с двух сторон.

С той, где ворочалось в ночи что-то большое.

И с той, где ровно, спокойно, слишком спокойно дышала девушка, которой я только что сказал спасибо.

До утра было ещё долго.

Башня Богов: испытание человечества

Подняться наверх