Читать книгу Башня Богов: испытание человечества - Арон Родович - Страница 8
Глава 8
Оглавление— Быстрее, — сказал я, и Аня чуть не влетела мне в спину, потому что «быстрее» у меня получалось уже почти бегом.
Не потому, что за нами шли. За нами пока никто не шёл. Просто мышцы в бёдрах горели тем тянущим, злым зудом, который я знал двадцать лет и который сейчас, после драки, вместо того чтобы утихнуть, только раскочегарился. Тело, распробовав кровь, требовало ещё темпа. Остановишься на минуту — застой. Застой — это боль, а потом хуже боли. Так что я гнал. А Аня платила за мою болезнь своими лёгкими.
— Я… не могу так, — выдохнула она и вцепилась в красный ствол. Ладонь скользнула по коре, оставив тёмную полосу — не то её пот, не то чужая кровь, которой мы оба были заляпаны по локоть. — Дай… секунду.
Секунды у меня не было. Но и тащить её волоком — тоже не выход. Я огляделся.
Впереди слева три ствола сошлись близко — почти шалаш, красная колонна к красной колонне, а между ними тень и просвет наружу, откуда видно два прохода в лесу. Место, где можно сесть спиной к дереву и смотреть, кто идёт. Лучшее, что предлагал этот лес, а он не расщедривался.
— Туда, — я кивнул. — Пять минут. Больше не проси.
Она не спорила. Дошла до стволов, почти упала между ними, обхватила колени. Я остался на входе — вполоборота, так, чтобы держать оба прохода и краем глаза её. Садиться сам не стал. Мне садиться было нельзя.
Синий лес молчал. Тот самый нехороший вид тишины, когда кажется, что она тебя слушает.
— Дыши, — сказал я, не глядя. — Носом. Считай до четырёх на вдохе.
— Ты это уже говорил.
— Значит, работает.
Она коротко, нервно то ли фыркнула, то ли всхлипнула. Хороший знак. Кто способен на насмешку, тот ещё не сломался окончательно.
Минуту мы молчали. Я смотрел в проходы. Она смотрела на меня — я чувствовал это лопатками, как весь последний час, — и наконец не выдержала:
— Ты вообще устаёшь?
Вопрос упал точно в то место, куда я сам старался не смотреть.
— Устаю, — соврал я.
— Врёшь. — Голос у неё был тихий и уже почти ровный. Слишком ровный. — Ты бежал так, будто мог бежать до вечера. И сейчас не сел. Все садятся, когда можно. А ты стоишь.
Я обернулся. Она сидела, прижав к груди колени, бледная, зарёванная, в чужих кровавых разводах — жалкая, если смотреть глазами. И глаза внимательные. Слишком.
Можно было отмолчаться. Я так и делал последние часы — глотал вопросы, кивал в никуда, держал всё при себе. Проверенная тактика: чем меньше о тебе знают, тем меньше на тебя ставят. Но мы теперь одни. Двое на весь этот мёртвый лес. И если она пойдёт со мной дальше — а другого варианта у неё не было, — то будет спотыкаться о мои странности на каждом шагу. А человек, который спотыкается и не понимает обо что, начинает бояться сильнее, чем нужно. Или начинает додумывать. Мне не годилось ни то, ни другое.
Так что я решил дать ей кусок правды. Настоящий. Просто не весь.
— Я не сажусь, — сказал я, — потому что мне нельзя.
— В смысле — опасно? Из-за тварей?
— В смысле — мне физически нельзя останавливаться. — Я снова отвернулся к проходам, так проще говорить о таком. — У меня болезнь. Врождённая. Очень редкая — врачи мне как-то сказали, один на миллион, что-то около. Может, привирали, чтоб я гордился.
— Какая болезнь?
— Мышцы. — Я подбирал слова, как всегда подбирал, когда приходилось это объяснять чужому человеку. Их было немного, объяснений. — У нормального человека мышца растёт медленно и уходит медленно. Не тренируешься месяц — ну, чуть сдал, потом наверстал. У меня всё то же самое, только на сумасшедшей скорости. Даёшь нагрузку — тело отвечает так, что любой качок удавится от зависти. За неделю — то, на что другим нужны годы. Но стоит остановиться…
Я замолчал на секунду, потому что эту часть всегда произносить было противно.
— Стоит остановиться — и оно так же быстро жрёт само себя. Не за годы. За недели. Мышцы уходят, за ними суставы, и человек из спортсмена превращается в лежачего. Быстро. Показательно.
Аня молчала. Я слышал, как она перестала часто дышать — заслушалась.
— Поэтому я всю жизнь двигался, — сказал я. — С детства. Не «занимался спортом» — жил в спорте, потому что иначе развалился бы. Другие бегали за медалью. Я бегал, чтоб ходить. Пропустишь режим на пару недель — и всё, ищи трость. Такая награда от природы: тело чемпиона в аренду, с условием — не сметь останавливаться.
— Это же… — она запнулась. — Это же ад.
— Это привычка, — поправил я. — К аду тоже привыкаешь, если в нём родился. — Я усмехнулся, скорее в проходы, чем ей. — Знаешь, что смешнее всего? У меня даже вотпуск толком не получалось. Все на пляж лежать, а мне лежать нельзя. Я на том пляже наматывал круги, пока люди загорали. Дети думали, что я тренер.
Она издала звук — короткий, влажный, но всё-таки почти смех. Уже лучше.
— А колено? — вдруг спросила она. — Ты вначале хромал. Я видела, в хабе. А теперь — вон как прыгаешь.
Внимательная. Опять.
— Колено я сломал, — сказал я. — Давно. Не в спорте. В спорте меня к тому времени уже не было — с такой биографией в большой спорт не берут, чуть что не так с анализами, и до свидания. Оказался там, где деньги платят за то, чтоб ты бил и терпел. И однажды доигрался. Колено всмятку. А мне, сама понимаешь, нельзя было ни лечь, ни залечь. Так и таскался. Работал курьером. Хромой курьер — это, я тебе скажу, отдельный жанр комедии.
— А в Башне?
Вот тут я на секунду завис. Не потому, что не знал ответа. Потому что знал слишком хорошо, а говорить всё не собирался.
— В Башне мне колено починили, — сказал я ровно. — Тело… подлатали. Здорово подлатали, врать не буду. Я так давно не двигался без боли, что уже забыл, как это.
— А болезнь?
— А болезнь оставили, — сказал я.
И замолчал. Потому что вслух дальше идти было не нужно, а про себя я это додумывал уже второй час.
Они меня чинили. Колено, суставы, всё, что за годы боёв и курьерства превратилось в труху. Кто-то там, в белом, прошёлся по мне и убрал поломки, как убирают опечатки в тексте. И этот кто-то не мог не увидеть болезнь. Она у меня в самой основе, в том, как мышца растёт и умирает, — её не пропустишь, если умеешь чинить колени. Значит, увидели. И оставили. Осознанно.
Не по недосмотру. Как ошейник собаке, с которой сняли поводок, — я эту мысль уже думал днём и теперь думал снова, злее. Тело без потолка мне выдали. А болезнь — двигатель, который гонит меня вперёд под страхом сгнить, — оставили при мне нарочно. Чтобы я не мог сесть. Не мог отсидеться, отлежаться, переждать. Чтобы шёл. Всегда шёл, куда им надо, потому что стоять для меня — смерть медленнее, но вернее любой твари.
Отличный кнут. Вживлённый. Курьерская контора и та до такого не додумалась, а мечтала.
Вслух я, конечно, ничего этого не сказал. Аня и так смотрела на меня так, будто впервые увидела не машину для убийства, а человека. Пусть побудет.
— Значит, тебе нельзя отдыхать, — тихо сказала она. — Совсем.
— Мало, — уточнил я. — Пять минут — можно. Час — уже плохо. Так что твои пять почти вышли.
— А ночью? Спать-то надо.
— Надо. — Я и сам об этом думал, без радости. — Буду спать вполглаза. И недолго. Как-нибудь.
Она помолчала. А потом сказала совсем другое — и вот тут у меня внутри что-то тихо щёлкнуло.
— Мне бы твою болезнь, — сказала она. — Хоть двигаться заставляет. А то я в том белом чуть не осталась навсегда.
— В каком белом? — я обернулся.
— Ну… в самом начале. — Она смотрела не на меня — куда-то в проход, в лес, будто снова там оказалась. — Когда отсчёт закончился. У тебя же был отсчёт? Экран, цифры вниз.
— Был.
— И у меня. А потом, когда добежало до нуля… — Она свела брови, вспоминая, и говорила медленно, аккуратно, словно боялась расплескать. — Меня не сразу сюда кинуло. Сначала было белое. Пусто. Как будто я стою в тумане, и он без конца, во все стороны. И тихо. Совсем.
Я слушал очень внимательно и старался, чтобы это не читалось на лице.
Потому что у меня такого не было.
У меня отсчёт добежал до нуля — и всё. Ноль, темнота на долю секунды, и вот он, этот лес, синяя трава под подошвами. Никакого тумана. Никакого белого «после». Меня выплюнуло сюда сразу, как посылку в люк.
— И что там, в белом? — спросил я как можно ровнее.
— Я стояла, — сказала она. — И вдалеке… — Она сглотнула. — Вдалеке в этом тумане была Башня. Прямо в небе висела. Огромная. Я её видела снаружи, до всего, когда нас туда затягивало, — такую же. И вот она стояла там, в белом, далеко, и я на неё смотрела.
— И всё?
— Нет. — Аня подняла на меня глаза, и в них было что-то, чего я не сумел сразу назвать. Не страх. Не бред. Уверенность. — Рядом с ней были люди. Наверху. Маленькие, как точки, но люди — руки, головы, силуэты. Они стояли высоко, у самой Башни, и смотрели вниз. На нас. На всё это. — Она обвела рукой лес, кровь, тишину. — Я тогда подумала: это они. Хозяева. Те, кто всё это устроил. Они где-то там, наверху, и смотрят, как мы тут.
В шалаше из трёх стволов стало очень тихо.
Я стоял, держал взглядом два прохода и чужой мёртвый лес и очень старался, чтобы лицо оставалось скучным.
Хозяева. Люди наверху, у самой Башни. Она их видела. А я — нет. У меня не было ни тумана, ни Башни в небе, ни силуэтов. Меня система провела мимо всего этого коридором, коротким и глухим, и высыпала сразу в траву.
Почему у неё было видение, которого не было у меня?
Можно было списать на что угодно. На то, что у каждого свой вход, свой ролик на загрузке — у меня один, у неё другой. На шок, который дорисовывает картинки. На то, что она бухгалтер с богатым воображением, а я тупой бегун, которому система решила не показывать кино. Логичных объяснений — вагон.
Только все они мне почему-то не нравились.
— Хозяева, значит, — сказал я. Ровно, чуть насмешливо, чтобы не спугнуть. — Стояли, смотрели, попкорн жевали.
— Не смейся, — она даже не обиделась, только тише стала. — Я знаю, как это звучит. Может, привиделось. Стресс, туман, я себя плохо помню. Но оно было ярче, чем всё остальное. Ярче тварей. Ярче хаба. Я и тебя-то помню хуже, чем эти силуэты.
— А сколько их было? — спросил я. — Людей наверху.
Она задумалась. Слишком коротко для того, кто вспоминает бред.
— Несколько. Пять, может, шесть. Стояли группой.
— Лица видела?
— Нет, далеко. Но один был выше остальных. И вроде… — она осеклась. — Не знаю. Не важно.
«Вроде» она проглотила. А я запомнил.
— Ладно, — сказал я. — Хозяева так хозяева. Спросим у них при случае, где тут выход. Раз ты всё про выход спрашиваешь.
Я бросил это как шутку. И следил за её лицом.
Она не дёрнулась. Но и не улыбнулась.
— Так есть выход или нет? — спросила она снова. Третий раз за день, если считать поляну. — Ты же должен был что-то понять. Ты дольше здесь.
— Я здесь ровно столько же, сколько ты, — сказал я. — Час с небольшим. С чего ты взяла, что дольше?
Пауза. Короткая. Но была.
— Показалось, — сказала Аня. — Ты так уверенно себя ведёшь. Будто уже всё знаешь.
— Уверенно себя ведёт тот, кто хочет дожить до вечера, — ответил я. — А знаю я ровно одно: пока стоим — умрём. Пошли.
Я протянул руку. Она посмотрела на неё, потом на меня — и взялась. Ладонь была холодная, но хватка твёрдая. Слишком твёрдая для того, кто пять минут назад не мог отдышаться.
Я поднял её одним движением, легче, чем ожидал, — опять это дурацкое тело, — и она на секунду оказалась близко, лицом к лицу. Зарёванная, бледная, живая. И глаза — спокойные. Совсем не такие, какими им полагалось быть у человека, который час назад чудом уцелел в мясорубке.
Я списал это на шок. В третий или четвёртый раз за день. Уже даже не считал.
Но зерно, которое она обронила на поляне своим «мне — ничего», проросло и дало второй росток. Слишком много «сбоев» для одной перепуганной девочки. Слишком точные вопросы. Слишком быстро успокоилась. Видение, которого не было у меня. И это упрямое, из раза в раз, — где выход, где выход, где выход.
Я гнал сомнение, а оно возвращалось. Как всегда.
— Идём, — сказал я вслух. — Держись за мной. И если снова начнёшь видеть свою Башню в небе — сначала скажи мне, потом падай в обморок. Именно в таком порядке.
— Договорились, — сказала она.
И почти улыбнулась.
Мы вышли из тени трёх стволов обратно в лес. Я взял темп чуть мягче — не для себя, для неё, — и в этот раз болезнь позволила, значит, пяти минут ей хватило хоть немного выровняться. Синяя трава шелестела под ногами. Лиловое небо не давало тени. Два часа в этом мире, и я уже начал ненавидеть каждый его цвет.
Мы прошли шагов сто, может, полтораста. Лес пошёл гуще — стволы ближе, просветы уже, обзор хуже. Мне это не нравилось, но другого пути в ту сторону не было, а возвращаться на кровь и трупы было ещё хуже.
И тогда я услышал.
Не скуслиный звук. Я уже выучил, как они ходят: длинноногие, они двигались скользяще, но с этой их вечной жадной поспешностью, с лёгким подволакиванием, будто тело всегда чуть впереди намерения. Их шаг я слышал как охоту.
А это было другое.
Шаг ровный. Спокойный. Раз — и пауза, два — и пауза. Так ходит не тот, кто крадётся, и не тот, кто гонит добычу. Так ходит тот, кто идёт по своему лесу и знает, что здесь он хозяин. Тихо — но не пугливо. Уверенно. И, что хуже всего, этот кто-то не боялся, что его услышат. Он даже не старался. Он шёл в открытую, зная, что тишина работает на него, а не против.
Я встал. Аня врезалась в мою спину и застыла, поняв по мне, что что-то не так.
— Стой, — выдохнул я одними губами и потянул кинжалы из ножен. Оба легли в ладони знакомой уже тяжестью. Двадцать с лишним чужих зарубок на ремне. Плюс шесть моих. Плюс, похоже, сейчас будет ещё.
Шаги приблизились. Обошли ствол справа — не с той стороны, откуда я ждал, а грамотно, по дуге, отрезая мне лёгкий отход. Как броненосец на поляне. Только у броненосца в этом была тупая звериная хитрость, а здесь — что-то другое. Расчёт. Мысль.
Из-за красного ствола вышла фигура.
Замотанная в белое — не в тряпьё скуслов, не в чужое рваньё, а в настоящую ткань, обмотанную вокруг тела с толком, скрывающую лицо. Двигалась не как тварь. Не рвано, не жадно. Плавно, экономно, с той спокойной осознанностью, с какой двигаются те, кто убивал много и знает цену каждому лишнему движению. Ни страха. Ни спешки. Так не ходит добыча. Так ходит тот, кто добычу ищет.
Я перехватил кинжалы удобнее и развернулся всем корпусом, закрывая Аню, прикидывая дистанцию, замах, чем эта штука вооружена и как быстро окажется вплотную. Готовился к худшему. Худшее в этом лесу приходило регулярно и без стука.
Фигура сделала ещё шаг — в узкую полосу лилового света между стволами, — и белая ткань на плечах чуть сползла.
И я понял, кого вижу.
Это была женщина.
Не тварь, напялившая тряпьё с чужого плеча. Женщина — с плечами, с талией, с осанкой, которой не бывает у того, кто провёл жизнь в бегах и страхе. Она стояла в трёх шагах, спокойная, как будто это я забрёл к ней в гости, а не наоборот, и не спешила ни бить, ни говорить. Просто разглядывала нас — меня с двумя чужими кинжалами, Аню за моим плечом, — с ленивым, почти скучающим интересом. Так смотрит не жертва. И не хищник, который голоден. Так смотрит тот, кто уже поел и теперь выбирает, во что бы поиграть.
За её спиной, под белой тканью, что-то шевельнулось. Медленно. Крупно. Совсем не по-человечески.
И я вдруг очень пожалел, что во всём этом мёртвом лесу мне достался в собеседники не очередной длиннорукий дурак с дубиной, а вот это — что-то, что не боялось ни меня, ни моих ножей, ни тишины.
Кто, чёрт возьми, чувствует себя хозяином там, где хозяев не бывает?