Читать книгу Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский - Страница 3

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 25 марта 1892

Мне это очень не понравилось, ибо я не сомневался, как именно в случае положительного решения будет отыскивать Дойла Холмс, и как быстро он передаст ему пожелание несчастной Элен. И что я напишу? Впервые, действительно сам лично напишу для «Стрэнда»? Конечно, я успел свыкнуться с ролью Дойла, только это вовсе не значит, что я хотя бы немножечко успел потренироваться писать детективные рассказы. Даже самую малость, хотя бы наброски. Скромные этюды про кровь, смерть и возмездие. Так, на полстраницы. Если кто-то так думает, то я его разочарую, так как не приступал к таким тренировкам даже мысленно. А тут целый рассказ. От одной этой мысли я пришел в трепет. Моя дрожь не укрылась от Холмса, но он принял ее за дрожь нетерпения рвущегося к письменному столу литератора. Надежда моя, что Холмс воспримет предложение Элен скептически, угасла.

– Вижу, Ватсон, ваша голова буквально лопается от идей, – констатировал он, с одобрением поглядывая на мое состояние.

– Что вы, Холмс! Я совершенно не готов, у меня в работе только лишь кое-какие наброски и этюды…

– Но это будет поважнее всего, к чему вы прежде… обращали свое перо, так, кажется, принято говорить?

Я не ответил, так как подумал, что поважнее всего лично для меня будет молча обратить свое перо куда-нибудь подальше от чернильницы. Но Холмс, приняв мои отговорки за обычное жеманничанье избалованного славой писателя, и не имея ничего против такой игры, охотно взялся за роль уговорщика.

– В самом деле, ваш опус пришелся бы весьма кстати. Если мне не изменяет память, это наше с вами первое дело. Так почему бы нам не откликнуться и…

– И приукрасить? – предположил я, подозревая, что «нам» не всегда означает множественное число.

– Помочь миссис Армитедж, я хотел сказать, – с мягкой укоризной взглянул на меня Холмс. – Как помогли уже когда-то.

– Но вы же сами сказали про достоверность. Что мои рассказы – это документальные репортажи.

– Конечно. Когда нам такое видение ничем не грозит, пусть так все и думают. Так это и работает. Мы помалкиваем, предоставляя публике право выбора. Это их дело. Хочется им верить, пусть верят. А им хочется, Ватсон, поверьте! Вся прелесть вашего творчества в том, что ему хочется доверять. Никто не любит полицию.

– А полиция не любит нас, Холмс, и с каждым рассказом все сильнее.

– Но, заметьте, до сих пор нам не предъявили ни одной претензии, поскольку мы никогда прямо не заявляли, тем более, под присягой о достоверности всех фактов, улик и прочих деталей, которые вы указываете. У нас всегда есть возможность отвертеться от них, как от сплетен. Мы можем выступить с опровержением – но не всего в целом, а чего-то незначительного, не устраивающего лично нас. Выкинуть камушек из ботинка, а не ботинок.

– Если мы хоть раз, хоть что-нибудь опровергнем, ботинком швырнут в нашу голову. Вместе с камушком.

– Бросьте, до этого не дойдет. Риск чисто гипотетический, а поскольку абсолютно безопасных ситуаций не бывает, надо решаться. Поверьте, за давностью лет никто не вспомнит, что там было на самом деле. Тем более, в полиции Суррея. Вспомните этих остолопов и отпустите фантазию смело. Творите себе на здоровье, или, как там у вас принято? Во весь дух!

– Хорошо, – согласился я, полагая, что это совет – так, на будущее. Когда-нибудь, когда меня посетит вдохновение, я… Но он не дал мне додумать, как это будет выглядеть. К моему ужасу он мигом расчистил стол, принес откуда-то стопку бумаги и все остальное для того, чтобы я мог творить. Что и говорить. Действительно, во весь дух, иначе говоря, прямо с места в карьер.

– И о чем будет рассказ? – спросил я довольно жалобно. Даже веселое юмористическое произведение (задумай Холмс таковое) можно считать печальным, если история его написания будет такой, какой она виделась мне.

– Разумеется, о событиях в Сток-Моране, о чем же еще!

– Помилуйте, Холмс, за эти годы я все начисто забыл!

Но Холмса уже было не остановить. По его инициативе мы потратили час или два на извлечение из памяти глубоко застрявших там событий четырехлетней давности, чтобы определиться, что пригодится, а что лучше бы, раз содрогнувшись, не вспоминать больше никогда. Когда после бесконечных содроганий выяснилось, что не вспоминать больше никогда придется почти все, и я начал было подумывать, не написать ли и в самом деле жуткий этюд на полстраницы, Холмс заявил, что так дело не пойдет, и что придется либо все перевернуть вверх тормашками, либо очень уж смело отпустить фантазию. Одно из двух, иначе никак. Я не уловил разницы между первым и вторым, но, дабы не огорчать Холмса, немедленно взялся за сочинение, то есть пересел за стол и обхватил голову руками. Очень скоро я осознал, что моя голова не нуждается в такой страховке. Она вовсе не лопалась от идей, если что и будоражило ее, так это одни лишь вопросы. Даже если я каким-то чудом сотворю нечто удобоваримое, как убедить «Стрэнд», что это никакая не подделка, а самый что ни на есть подлинный рассказ подлинного Артура Конан Дойла? Каким путем и в каком виде его опусы поступают в распоряжение редакции? Возможно, им известен его почерк, или он использует особую бумагу с вензелем своего имени. Возможно, он прикладывает к тексту некий комментарий, служащий чем-то вроде пароля. По тысяче причин, о большинстве из которых я даже не догадываюсь, мое мошенничество, независимо от качества материала, будет мгновенно разоблачено.

– Приступайте, – отвлек меня от раздумий мягкий, но настойчивый голос Холмса.

– К чему?

– Начинайте писать, Ватсон.

– Что писать?

– Что вы обычно пишите в начале.

– Ну… я…

– Господи! – рассмеялся Холмс и хлопнул себя по лбу. – Как я сразу не догадался!

Он влетел по лестнице к себе в комнату, и еще быстрее преодолел обратный спуск, хотя в руках у него был массивный предмет, который я узнал, лишь когда Холмс сбавил скорость.

«Ремингтон». Пишущая машинка, которую мы под видом улики изъяли, занимаясь одним загадочным убийством. Точнее, сначала одним, а потом уже несколькими. Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Наш клиент платил исправно, и мы отрабатывали одну версию за другой. Кроме того, с наступлением каждой следующей смерти некоторые версии отпадали сами собой, и круг подозреваемых неумолимо сужался. Дело под нашим контролем шло к развязке. Когда мы уже приблизились к разгадке, случилась последняя шестая смерть, но ситуацию сильно усложнил тот факт, что жертвой пал наш заказчик. Его наследник, проявив удивительную непорядочность, отказался оплачивать дальнейшее расследование, напирая на то, что, как говорится, без спасенья нет вознагражденья, а если все умерли, значит, мы никого не спасли. «Где мы, и где морские перевозки! Как можно увязывать одно с другим?» – этот довод так и не убедил его, несмотря на все наши старания («Без спасенья нет вознагражденья» – принцип, на котором основано страхование Ллойдом морских перевозок – прим. ред.). Возможно, потому, что к тому времени он остался последним выжившим фигурантом и, скорее всего, и был убийцей большого числа людей. В качестве компенсации мы прихватили «Ремингтон» одной из жертв, и вот теперь, машинка, наконец, понадобилась.

– Начинайте печатать, Ватсон. Теперь у вас есть все для творчества. Вперед!

Творить на машинке, когда нет мыслей, еще труднее, чем писать пером при тех же проблемах. Пером можно задумчиво выводить какие-нибудь краказябры и каракули, зарисовывать кружки и клеточки, нарисовать человечка, потом еще одного, можно даже пляшущих человечков… или посадить кляксу, в конце концов, а на «Ремингтоне»…не станешь же задумчиво нажимать наугад кнопки или водить задумчиво кареткой туда-сюда… нет, это совсем не то.

– Что вас смущает, мой друг? – спросил вежливо Холмс, заметив, что я вожу кареткой туда-сюда.

– Писатели детективов никогда не пишут, когда перед их носом сидят вот так вот…

– Оставьте! – улыбнулся Холмс. – Что за глупости! Должен же я следить, чтобы ваша творческая фантазия не сбилась с верного направления.

– Прежде вы больше доверяли моей фантазии.

– На сей раз случай особенный.

– А я должен поймать вдохновение…

– Так ловите!

– …а без вдохновения… вы ничего в этом не понимаете, Холмс! Вы бы еще сачок мне принесли!

– Это вы не понимаете! – резко поднялся и зашагал по комнате Холмс. – Что с вами станет, если вы будете вот так рассиживаться и ждать непонятно чего! Время утекает.

– Куда? – поинтересовался я, рассчитывая поставить его в тупик, ибо, как мне кажется, никто так и не нашел ответа на этот вопрос.

– В карманы других. Более ловких и поворотливых, – Судя по тому, как он выкрутился, Холмс явно относился к их числу. – Вы даже не догадываетесь, что вам уже наступают на пятки! Да, да! – воскликнул он, заметив с каким изумлением я взглянул на него. – Это сейчас вы на вершине олимпа, потому что ремесло сочинителя детективов все еще экзотика. Вот увидите, как только это дело освоят другие, вам придет конец. Вас просто сметут.

– Ну, так это когда еще будет!

– Уже!

– Что «уже»?

– Я вам не говорил, но в последнее время меня донимают две девицы. То ли сестры, то ли племянницы, я еще не понял.

– Чем же они вас донимают?

– Предлагают мне роман.

– Вы собираетесь закрутить роман сразу с двумя девицами?! – пришел я в ужас.

– Вы не поняли. Лучше бы они и в самом деле крутили романы, но они их пишут! Здоровенные детективные романы, не то что вы со своими рассказиками. Пишут бойко в четыре руки.

– Например?

– Например «Две дюжины грязных ниггеров».

– Что?! – чуть не подскочил я.

– Это название романа, который они мне прислали.

– Я имел в виду словечко. Разве такое можно…

– Это из жаргона американцев, – пояснил Холмс. – Сначала они освободили своих рабов, а теперь от злости за свою глупость зовут их так. Нам оно не ведомо, но девицы, проведя каникулы в Новом Орлеане, нахватались тамошних ругательств и бравируют перенятой грубостью.

– Зачем?

– Полагают, что это та пряность, в коей нуждается всякий роман, дабы быть современным.

– Почему же две дюжины?

– Таково число жертв.

– Ого!

– И заметьте, каждую убивают новым способом, ни разу не повторяясь. Не то что вы, Ватсон. У вас что ни рассказ, смертей кот наплакал, словно ваш злодей – тугодум или стесняется.

– Что же, вам нужны реки крови?

– Не мне, Ватсон! Читателю!

– Но читатель вроде бы не жалуется.

– Потому что пока никто не открыл ему глаза на безграничные возможности жанра. Берите пример с моих девиц. У них ни один клочок свободного пространства не пропадает зря. Если это дом, то в каждой комнате по покойнику, а не вместившиеся вываливаются через окна на лужайку. Если яхта миллионера, то этот парусный катафалк едва держится на плаву, потому что трупами заполнен трюм, завалена палуба и завешены мачты. То же касается героев. Ни минуты безделья – вот их девиз. Если это судья Высокого Суда, то он не угомонится, пока не очистит от людей целый остров, а потом, не найдя больше никого живого там, в отчаянии укокошит себя, так руки чешутся совершить насилие. Если ему понадобится, он умрет, а потом оживет – то ли его не добили толком, то ли он передумал умирать или притворился, не важно. Главное, он занят делом. Его сообщник тоже не отстает. Если судья настолько его запутал, что остается только свалиться со скалы в море, он не будет дожидаться, когда рассветет, а встанет пораньше, доберется до скалы и исполнит задуманное. И это относится ко всем их героям. Если не получается одному перебить всех, тогда все набрасываются на одного. Где угодно, хоть в вагоне поезда, толпятся, выстраиваются в очередь и тычут, тычут в истерзанное тело чем попало, хоть вилкой. Они могут все! Говорить чужими голосами, принимать чужой облик, подделывать почерк и походку. Их возможности и энергия безграничны. На их фоне ваши сдержанные персонажи безнадежно устарели. Раскрепоститесь, наконец! Кровожадность и маниакальная изобретательность – вот залог успеха!

Поскольку я смотрел на Холмса все еще довольно закрепощенно, ему пришел на ум еще один пример:

– Вот вы додумались бы совершать убийства под детскую считалочку?

– Под считалочку? – удивился я. – Но я не помню ни одной считалочки…

– Не важно. Допустим, помните. Додумались бы?

– А что, обязательно убивать? – уточнил я. – Просто, если бы я помнил, и если б мне вдруг захотелось ее пропеть… она что, без крови не актуальна?

– Это по-вашему. А у них, пожалуйста!

– И что есть такая считалочка?

– Выходит, есть.

– У детей, впавших в кровожадность?

– У убийцы, впавшего в детство. Видите, как мы с вами отстали от жизни.

Мне пришлось признать, что, если так, то да, отставание имеется, но вслух я ничего не сказал.

– Пора наверстывать упущенное, – не отставал Холмс. – Как можно скорее.

Я заявил, что ни за что не возьмусь наверстывать, пока не увижу такую считалочку собственными глазами. Хотя бы в качестве источника вдохновения. На самом деле я надеялся, что Холмс шутит, но он принес довольно толстую рукопись, исчерканную каракулями, крупными, как в тетрадях первоклашек, что видимо и поспособствовало бумажному объему произведения. На обложке тем же корявым почерком были выведены имена «Агата» и «Кристина», разделенные запятой. Над перечеркнутым неприличным заголовком рукой Холмса был написан новый: «И всех накрыло». Холмс пояснил, что, поскольку с названием девиц повесть не опубликуют, он предложил им свое, вполне пристойное, а заодно порекомендовал наполовину укоротить хвост траурной процессии, уверяя, что десятка жертв будет вполне достаточно.

Нужное место отыскалось быстро, так как леденящая душу считалочка вдобавок ко всему была написана красными чернилами (а может, и кровью, я уже был готов поверить и в это). Текст считалочки был испещрен правками Холмса, и все они касались того самого грязного словечка, которое я лишний раз постесняюсь упоминать. Холмс подобрал ругательству удачную замену, благодаря чему свободные рабы превратились в очень загорелых людей. С учетом редактуры Холмса поэтическое произведение выглядело следующим образом:

Две дюжины британцев

с тропическим загаром

приехали на остров

он стал для них кошмаром.

Две дюжины наивных

те самые, с загаром

попались на приманку

билеты дались даром.

Бесплатный въезд, рекламный ход

глупцы на остров рвались

цена ж за выезд такова,

что все там и остались!

Один из тех несчастных…

С тропическим загаром,

Представьте, за обедом…

Не справился с омаром!

Еще один приезжий,

такой же загорелый,

Зачем-то взял топор,

хотя был неумелый,

Колоть дрова – искусство!

Не можешь – не берись!

Неловкое движенье,

и дух унесся ввысь!

Другой полез купаться.

Зачем дразнить акул?!

Давайте без подробностей!

Запишем – утонул!

Пчелиный яд считается

Полезным, но у нас

Отдельная история:

Укус пришелся в глаз!

У одной строфы вдруг без предупреждения поменялся размер. Он усложнился, как и мысль, которую авторы пытались донести

Потери продолжаются. В не лучшем настроении

Остатки популяции в зверинец собрались,

Медведь сидел не запертый (к тому же недокормленный).

Теперь у косолапого еды хоть завались!

Читать эту бесконечную череду вариантов умерщвления несчастного человеческого организма, большая часть из которых представляла собой растянутое с садистским наслаждением истязание плоти, мне как-то расхотелось. Действительно, Холмс прав, такой изобретательности позавидовал бы не только скромный писатель. Жертвы инквизиции должны быть благодарны Торквемаде, что его воображение оказалось столь убогим. Дабы узнать, чем же все-таки закончилось дело, я заглянул в конец. Там все происходило в том же духе.

Последний наш герой…

С тропическим загаром.

На пляже прикорнул.

И дуба дал с ударом!

– Ну, как вам? – Холмс смотрел на меня торжествующе. – Признайтесь, что это новое слово в литературе! И какое яркое!

Поскольку критику, даже осторожную, в качестве ответа такая реплика не подразумевала, я нехотя отозвался, что да, в этом есть нечто… некое веяние… что-то вроде свежего воздуха, во всяком случае в моем детстве таких считалочек определенно не было. А заодно поинтересовался, что означает последняя строка. Действительно, что это за дуб среди пляжного песка и кому он был передан героем, если герой этот, как следовало из стиха, был последним обитателем необитаемого острова?

– Ну, я так понимаю, имеется в виду солнечный удар.

На вопрос, причем тут дерево, Холмс объяснил, что девицы подсмотрели это выражение у одного толстого писателя.

– Что за толстый писатель? – спросил я, недоумевая, отчего это вдруг комплекция автора удостоилась особого упоминания. – Насколько мне известно, Холмс, в литературе вес приобретается не настолько прямым образом.

– Безусловно, вам виднее, Ватсон. Литература, как вы знаете, не мой конек, но, если я не путаю, он из русских. И, опять же, если я не путаю, довольно известный. Толстяк Лео. Возможно даже, вы о нем слышали, хоть краем уха.

– Еще бы, – хмыкнул я. – Во всем свете, должно быть, только вы, Холмс, не слышали о нем. Непонятно только, зачем вы перевели его фамилию на английский.

– Разве это фамилия? – отозвался с недоверием Холмс.

– Что же это, по-вашему?

– Я думал, псевдоним. Вернее, прозвище.

– С какой стати?

– Ну…, – впервые немного смутился Холмс, – я слышал, что у него были очень толстые книги. И поэтому его так прозвали.

– И что, ваши приятельницы их читали? – спросил я, решив не уточнять, не от них ли он услышал то, чем только что огорошил меня. Помимо желания, я начал проникаться к девицам не то уважением, не то сочувствием. – Тренировали волю?

– Они стали жертвами гуманности своего отца. Он считал варварством рукоприкладство и за всякую провинность наказывал их обязательным прочтением какого-нибудь весьма объемного произведения. Он выбирал самую увесистую книгу, и это всегда оказывалась книга о том, как Наполеон воевал с Россией. Вдвоем его дочери снимали ее с полки и дотаскивали до стола. Так со временем они приобщились к русской классике.

– То есть полюбили?

– То есть возненавидели.

– Ясно, – вздохнул я. – Так это, значит, русская классика привила им кровожадность? Непонятно только, зачем браться за такие сложные книги в нежном возрасте. Вы хоть знаете, Холмс, какие всеобъемлющие проблемы там затронуты?! Неудивительно, что ваши подопечные надорвались и это привело к нервному срыву и, как следствие, к агрессии.

– Естественно, Ватсон, как тут не надорвешься! Наконец-то до вас дошло. Ведь громадину эту каждый раз еще и следовало водрузить назад. Как назло, на самую верхнюю полку!

Заметив мое не слишком тщательно скрываемое недоверие и решив, что оно является последним препятствием тому, чтобы я наконец занялся делом, Холмс, дабы покончить с ним, покопался у себя в бумагах и выудил письмо, написанное, как я сразу угадал из того, что язык не решится назвать почерком, все той же куриной лапой. В душераздирающей манере, которой позавидовал бы даже Диккенс, девицы жаловались Холмсу на отцовские уроки воспитания и особенно на их последствия. О том, как к концу такого чтения они буквально валились с ног. И ни черта не помнили, что в этой чертовой книге написано – все силы уходили на то, чтобы доползти до постели и забыться беспробудным сном дня на три, не меньше. Только дуб этот несчастный и остался в памяти неокрепших подростков, а кроме дуба – ничего. Довольно увлекательно, хоть и пространно, они рассказывали Холмсу, как главный герой знаменитого романа про Наполеона и Россию (но не Наполеон, а другой герой, тоже главный) подружился с дубом и перенял его взгляды на жизнь, хотя поначалу не замечал его, но потом у него открылись глаза и он понял, какой он замечательный, то есть дуб, какой он мудрый и оттого молчаливый. И что дуб этот передал ему свое знание, тайное. А затем перед смертью герой пожелал поделиться этим знанием со своим другом, передать его, чтобы спокойно умереть, то есть «дать дуба», но в итоге передал своему другу любимую женщину.

– Какие такие взгляды можно перенять от дуба? – недоумевал я. – Даже если он согласится принять дружбу…

– Что вас удивляет, Ватсон? Я сам был свидетелем того, как вы разговариваете с камином, и тем не менее не стал…

– Возможно, я разговаривал сам с собою и в этот момент глядел в камин. В любом случае, это не означает, что я готовился получить какое-то знание от дыма или золы.

– Я предпочел не вникать, это ваше личное дело.

– Чего же они хотят от вас?

– Уверяют, что советов авторитетного криминалиста, но на самом деле – положительных рецензий.

– Лучше бы вы посоветовали им заняться чем-то путным, – буркнул я.

– Чем же?

– Да хоть археологией. Пусть роют что-нибудь, им это подойдет. Египет, Ближний Восток, где угодно.

– Пробовал, Ватсон. Но они очень обижаются и клянутся продолжать писать при любых обстоятельствах. Тем более, что из-за психического заболевания выезд из Британии для них довольно проблематичен.

– Так они душевнобольные? – оторопел я, испытывая впрочем и облегчение, как если бы все встало на свои места. – Сразу обе?!

– Из их письма не очень понятно, сколько их, кто кем кому приходится, и кто из них болен.

– То есть у них и жизнь такая же… изобретательная?

– Кстати, вы как психиатр, могли бы объяснить мне, что такое диссоциативная фуга.

– Это что-то из музыки?

– Это их диагноз. Я так понял, это что-то вроде размножения личности. Может статься, это вообще один человек.

Чтобы соскочить с неудобной для меня темы мой причастности к психиатрии, я предложил не отвлекаться, и Холмс с удовольствием ухватился за мое предложение.

– Признайтесь, ведь вам удалось хоть немного раскрепоститься! Перенять у Агаты с Кристиной их очаровательную непосредственность, наполниться буйством и творить – резать, кромсать, раскалывать, наконец?

– Возможно, кое-что можно было бы взять на вооружение, – промычал я. – При условии…

– Прекрасно. Очень хорошо, что вы все еще сидите за столом. Теперь, когда вы вооружены… Итак, с чего вы всегда начинаете?

– Ну…

– Конечно! – поздравил он меня с тем, как хорошо я знаком с собственным творчеством. – С появления клиента!

И вот тут у нас возник первый спор. Довольно принципиальный. Поскольку в моем понимании клиентом был Армитедж, то есть будущий муж Элен, который в то время являлся ее женихом, и поскольку настырный одеколон этого Армитеджа все еще не выветрился из моей памяти даже спустя столько лет, я предлагал так и поступить, то есть взять его и перенести в сюжет точно в таком качестве, только без одеколона. Холмс сокрушенно констатировал, что я так ничего и не понял из его разъяснений.

– Во-первых, никакой он не будущий муж, – возразил Холмс. – У того типа, что заявился к нам тогда и втравил нас в эту дурацкую историю, была другая фамилия. Точно не помню, какая. Но не Армитедж, хотя и эта фамилия мне почему-то кажется знакомой…

– Но Элен ведь за него собиралась выйти замуж, разве не так? – Я сказал «за него», потому что тоже не помнил, каким именем нам представился жених Элен четырехлетней давности. Настолько твердо не помнил, что готов был поверить, что он вполне мог назваться и Армитеджем, почему бы нет?

– Значит, передумала и вышла за другого, – констатировал Холмс уверенно. – И, честно говоря, я ее выбор одобряю. Вспомните эту размазню.

– Как можно одобрить выбор, если вы по вашему же мнению не видели этого нового Армитеджа?

– Почему нового?

– Ну, в смысле того типа, который стал ее мужем вместо того типа, который, как вы считаете,

так и остался в женихах.

– Я имею в виду выбор не выходить замуж за того типа, который пронял нас своими стенаниями. Выбор выйти за кого угодно, хоть за черта, только не за него. Так что, кем бы ни был этот Армитедж, я рад, что он не тот тип, от одного воспоминания о котором у меня тошнота подкатывает к горлу. И не только. Еще и злость, как вспомню, что у вас вышло с Павлом. Все это по его вине, как вы не понимаете?

– Да я-то понимаю, но пришел-то к нам тот, который то ли Армитедж, то ли нет, – продолжал настаивать я на своем, являясь приверженцем реализма. – Который жених, но не муж, если вы не ошиблись. Значит, он и есть клиент.

– Ватсон, какова, по-вашему, наша задача? – спросил Холмс вздохнув, хотя обычно не имел обыкновения вздыхать. Такое больше за мною водилось.

– Ну как же! Удовлетворить запросы миссис Армитедж. – При Холмсе я никогда не называл Элен по имени, собственно и при самой Элен я не называл ее иначе кроме как мисс Стоунер (поскольку в те времена она еще была мисс Стоунер). Ее имя я то ли приберег, то ли мог позволить себе лишь в разговорах с самим собой. Вероятно, это из той области, что принято называть интимной.

– Ваш рассказ должен вызвать эмоциональный отклик у обывателя, то есть он должен быть не столько детективом, сколько душещипательной историей о том, как мы вырвали из лап всесильного и коварного чудовища маленькое, но чистенькое и невинное, и конечно же беззащитное – иначе зачем мы здесь! – существо. Нужно, чтобы сердце читателя сжалось от жалости и содрогнулось от… содрогания, или как там у вас, чтобы волна общественного негодования смела ко всем чертям этого Мартина Ройлотта. Разве способен вызвать такие чувства тот тип, который не Армитедж, который наверняка благополучно здравствует, несмотря на свое вечное нытье…

– Она сказала, что он без пяти минут банкрот!

– Это она сказала про своего мужа, то есть Армитеджа! – взревел Холмс, негодуя, что задержка на ровном месте самым обидным образом тормозит рождение шедевра. – Что она может знать о том, кого отвергла четыре года назад? Так вот, даже с учетом того, что его отшвырнули, разве способен ее бывший жених вызвать у читателя желание защитить, обогреть, закрыть грудью и прочее?

Вспомнив жалобные мольбы того, вокруг которого разгорелись столь нешуточные страсти, его шмыганье носом и поникшие плечи, я подумал, что такая кандидатура на роль выброшенного на мороз младенца вполне даже годится, но вслух поинтересовался, кого в таком случае Холмс имеет в виду.

– Его несчастную бывшую невесту, конечно же! То есть супругу Армитеджа!

– Иными словами, нашу сегодняшнюю посетительницу? – уточнил я на всякий случай, хотя понял, что речь об Элен. Честное слово, уж лучше бы она отвергла всех, кого только можно, и осталась мисс Стоунер! Насколько было бы проще! Тем временем, Холмс продолжил развивать свой тезис о том, что только женщина вызовет нужную нам реакцию – однозначную поддержку, что бы в этом чертовом Сток-Моране ни произошло.

– Вы подадите характер и внешность миссис Армитедж, кладя с избытком на холст жирные мазки своих слащавых красок, как умеете. А потому решено: к нам пришла она, разумеется, под своей прежней фамилией.

Затем мы перешли к выбору злодея. Здесь я тоже поначалу не ожидал никаких сюрпризов. Конечно же Мартин! Вот он, заявился из таинственной неизвестности, возможно, мрачной и коварной, и изводит бедняжку Элен, пьет из нее кровь. Через трубочку по имени мистер Файнд. Это хотя бы правда! Но и тут Холмс удивил меня.

– Мартин тоже до некоторой степени выглядит жертвой. Скитался по свету, терял здоровье, еще выяснится, что на службе Ее Величества. Предъявит какие-нибудь медали, прямо в суде обнажит плечо и покажет боевой шрам. А тут его еще и обокрали. Увели из под носа родовое поместье. Не забывайте, он законный наследник Сток-Морана. Адвокат насочиняет про его мытарства и невзгоды, поди проверь! Не один вы мастер выдавливать слезы. Так что с Мартином нельзя напрямик. Лягнем его через дядюшку. Доктор куда лучше подойдет на такую роль. Склочный, мрачный, со странными привычками. Превратим его в исчадие ада. Вываляем в грязи так, что несчастный Мартин от одного стыда, что является его племянником, забудет о своих претензиях, прикусит язык и забьется в самый пыльный чулан, лишь бы не показываться честным людям на глаза. Да, он пострадал. Да, у него умыкнули родовое гнездо Ройлоттов, но чего ж он хотел с таким дядюшкой!

– Это кем же надо выставить дядюшку, чтобы племянник проклял час своего рождения! – растерялся я от такой задачи. – Если вы про людоедство, то я никогда не имел опыта…

– Ну что вы! – нашелся Холмс, восторженно подняв указательный палец. – Вспомните его змею. Эта мерзость нам отлично пригодится!

– Но ведь, строго говоря, он же не виноват в том, что змеи так выглядят!

– Вот что я вам скажу, Ватсон. Я молчал все эти годы, просто не хотел ворошить прошлое. Дело сделано, как говорится. Но сейчас, коль вы затронули вопрос виновности, я признаюсь вам. Что бы там ни говорилось в вердикте, и что бы ни думала миссис Армитедж о своем отчиме, я не сомневаюсь, что в ту ночь мы не дали совершиться страшному преступлению, просто несколько неожиданным способом. А ожиданный, то есть ожидаемый очень может быть, что и не помог бы.

– То есть вы полагаете, что этот свист был неспроста?

– Никто его природу так и не объяснил, не так ли? Миссис Армитедж говорила про опыты отчима, но какого черта он стал бы заниматься ими посреди ночи! Я и по сей день считаю, что мы предотвратили тогда ужасную беду, а вашу подопечную, ту несчастную девочку, этот изверг сгубил еще раньше, уж поверьте мне! Если бы не мы – вы, я и даже Павел в каком-то смысле, да, да! Именно так. Так что сейчас мы заняты чем-то вроде восстановления правды. Той, что могла бы произойти, случись событиям пойти несколько иначе. Тогда замысел злодея пресекся в самом начале и потому не то что никого не впечатлил, но вдобавок ввел всех в заблуждение. Всех кроме меня. Из соображений справедливости не только можно, но и нужно показать, сколько всего ужасного могло произойти, если б этому негодяю удалось развернуться в полную силу. В вашем сочинении он должен вовсю проявить свои ужасные возможности, чтобы и мы могли показать себя во всей красе.

Итак, повелитель змей! Было решено создать по-настоящему жуткий рассказ, чтобы все оторопели…

«Лишь бы не одурели, если мы перестараемся», – подумал я, но все же уселся за машинку.

От роли наставника, задающего общее направление, Холмс почти сразу перешел к активному соавторству, принявшись диктовать едва ли не все, что приходило ему в голову. Мы обсуждали, горячо спорили. Спорили даже чаще, чем обсуждали. В итоге получилось следующее.

Несколько лет назад к нам на Бейкер-стрит явилась дама под черной вуалью. Это была Элен Стоунер. Здесь Холмс, как и обещал, уступил мне место, чтобы я самостоятельно проработал «слезоточивый», как он выразился, эпизод, поскольку явно не испытывал желания посвящать этой теме не только свой описательный талант, но и хоть каплю внимания. В отличии от меня. Это отличие так бросалось в глаза, что он не удержался от ехидства:

– Коль уж вы, Ватсон, так одержимо взялись развивать в себе эту банальную патологию ценителя женских прелестей, надо дать вам выговориться, чтобы вы иссякли.

Однако Холмс очень скоро пожалел о своей уступке, так как я с вдохновением взялся за дело и настрочил несколько страниц, мучительно пытаясь ухватить словами разгадку труднообъяснимой привлекательности героини, где-то в чем-то даже противоречащей классическим канонам женской красоты.

– Ватсон, скажите мне, если вы сами же отмечаете, что красота ее труднообъяснима, какого черта вы затем так упрямо и безуспешно пытаетесь ее объяснить?! И вообще, что это за интригующая фраза: «Ее лицо являлось ярчайшим примером отрицания геометрического совершенства, полагающего безупречную расстановку всех элементов»? Вы чего добиваетесь? Предлагаете читателю восхититься тем, что глаза красавицы расположены ниже носа или слишком близко к нему? Я только что имел возможность освежить в памяти ее лицо, и что-то не заметил ничего подобного, как впрочем и отрицающего геометрию носа – вплоть до ее ухода он вел себя обыкновенно и располагался там, где положено.

– Но согласитесь, Холмс, что в привлекательности миссис Армитедж есть некая особенность, не совсем согласующаяся с требованиями пропорций, и оттого еще более прелестная и…

– Даже если так, заострять на этом внимание, значит показать, насколько это внимание нездоровое. Всякое утверждение подразумевает ответственность. Заявление о неправильности черт означает произведенные измерения. Вы измеряли ее лицо?

– Холмс!

– Неужели вы хотите все внимание читателя перетянуть с нас на нее? Чтобы он все то время, пока занят чтением, бесконечно возвращался мыслями и ломал голову, что ж у нее такое с внешностью, что королева всех наук вынуждена пожать плечами?

В итоге Холмс безжалостно порезал мой фрагмент, так что уцелело лишь скромное упоминание о том, что наша гостья была молода и не лишена приятных черт наружности. Дальше говорилось о том, что клиентка, не богатая, но питающая в то время надежды на предприимчивую жилку своего жениха, оказавшись в отчаянном положении, предлагала невероятно щедрые варианты расчета, но Холмс поставил жесткое условие, что возьмется за дело исключительно бесплатно, отчасти из благородства, и от другой части – потому, что вознаграждение нам все равно не понадобилось бы, так как дело почти наверняка должно было закончиться для нас плачевно.

– Почему это? – удивился я. – Все знают, что мы всегда с честью выходили из любых передряг.

– Опять вы за свое! – проворчал Холмс. – В трудную минуту поддержка нужна не только миссис Армитедж, но и нам с вами. Вера в наше всесилие снизит накал, злодейство Ройлотта скукожится, станет почти милым чудачеством, он перестанет вызывать страх и отвращение. Нет, мы столкнулись со слишком неравными силами, хоть нас и двое против одного. Читатель должен почувствовать эту безысходность, нашу невероятную даже иррациональную решимость пожертвовать собою ради женщины в безнадежной ситуации. Нужно дать понять, что это равносильно самоубийству. Сток-Моран неприступен, и всякий посмевший сунуться в этот чертог зла, сгинет неминуемо. И все-таки мы поступаем так, осознавая, что шансы не просто низки, что их нет, ноль шансов! Самопожертвование в чистом виде без отговорок о его бессмысленности. Это потрясет всех. Холмс – апологет разума, рациональный ум – идет на такое!

– Но он же… вы же… надеюсь, не один там будете? – спросил я, стараясь не показывать, как задела меня последняя фраза.

– Конечно, дружище! – успокоил меня он. – Мой верный и смекалистый помощник будет со мною рядом, точно так же, как и в реальности внося разнообразие и неожиданные повороты в сюжет своими проделками. На чем мы остановились?

Я напомнил ему, что он, Холмс пошел на верную смерть только из сострадания и в надежде, что резонанс, вызванный его гибелью, отпугнет безжалостного повелителя змей и вынудит покончить с его грязным ремеслом навсегда. То есть речь шла о спасении не одной, а двух душ – прекрасной дамы и раскаявшегося негодяя.

Чтобы у читателя не осталось сомнений, с кем он имеет дело, Холмс предложил посвятить некоторую часть вступления прошлому доктора Ройлотта, естественно, тоже вымышленному, и потому нашпигованному преступлениями даже в еще большей степени, потому что тогда он был молод и полон энергии. В качестве жертв в ход пошли все имеющиеся родственники как по линии Ройлоттов, так и значащиеся в роду Стоунеров. Досталось даже первому мужу матери Элен, генерал-майору артиллерии, сгинувшему не просто так, а в полном соответствии с замыслом нашего героя, в то время только пробующего силы в применении индийских змей в качестве отравляющего оружия.

Постепенно в процессе нашего творчества я начал осознавать, какой ловкий и умный ход сделал Холмс, рассказав мне о своих девицах. Их дюжина или даже больше стесняюсь сказать кого сотворила с нами чудо. Мы распоясались не на шутку. Я понял, что имел в виду Холмс под раскованностью, и был не против, поначалу из любопытства, хоть раз в жизни изведать это ощущение. А потом меня это захватило по-настоящему, и мне тоже захотелось дюжины покойников, переодеваний и оживаний, всей этой путаницы и чехарды с потайными лестницами, накладными носами и прочими фокусами, когда даже сыщик теряет голову и подозревает себя наравне с остальными.

Когда мы закончили с первой частью, то, проглядев ее, с некоторым даже удивлением обнаружили, какая она вышла динамичная и увлекательная. Мы явно перестарались, внеся с самого начала в повествование столько живости, но нам так это понравилось, что мы не стали ничего менять. Однако теперь для кульминации требовалось что-то особенное, и описание нашего проникновения решающей ночью в адское логово мы начали с эпизода, в котором оглушаем и связываем гепарда и павиана,

которые выполняли роль верных и чутких охранников. Я было возразил, что в Сток-Моране имелся только павиан и никаких гепардов поблизости не наблюдалось, но Холмс объяснил мне, что одной обезьяной никого по-настоящему не проймешь, нужен действительно страшный хищник.

– И вообще получается как-то слишком легко, – произнес он с явным неудовольствием. – Мы играючи разделываемся с проблемами, и где же весь этот обещанный смертельный риск? Пора уже нам понести какие-нибудь потери, Ватсон.

– Потеря ваших отмычек сгодится? – отреагировал я мгновенно, удивляясь собственному вдохновению.

– Спасибо, конечно, за то, что хотите выставить меня неуклюжим, но я про другие потери. Нам на данном этапе уже должен быть причинен некоторый физический ущерб. Повреждения, понимаете? И схватка с крупным животным подойдет очень кстати.

Это направление и мне показалось заманчивым, и я даже согласился, что ущерб должен относиться ко мне, держа в уме, что пострадать от гепарда вполне себе ничего, так эффектно, что в какой-то степени даже приятно. Но Холмс, не спросив моего согласия, науськал на меня павиана, и в итоге скорее отталкивающая, чем устрашающая обезьяна причинила мне те самые повреждения, которые требовались, и, что мне особенно не понравилось, передано это было фразой «покусала за мягкие места, чем обратила в бегство». Уступив моему протесту, Холмс произвел замену, и вышло, что я был жестоко ранен, но отказался покинуть Сток-Моран и бросить Холмса одного в самом опасном месте Суррея и всей южной Англии, вопреки его просьбам отправиться за медицинской помощью.

– Этот ваш жест, – с пафосом произнес Холмс, – то, что вы остались в строю, хотя по всем правилам ведения боевых действий должны были поступить в лазарет, это производит еще более сильное впечатление, чем моя победа над парочкой злобных зверей.

При упоминании о его победе я почувствовал укол ревности, особенно болезненный оттого, что в памяти еще сидела фраза про мое бегство с покусанными мягкими местами. Кроме того, на этой стадии сочинительства я начал ощущать нечто вроде ряби в мозгах. Общеизвестно, что на воде такой эффект создает ветер. Подобное же явление породил в моей голове слишком резвый поток всевозможных идей – одна другой фееричнее, и я предложил Холмсу немного передохнуть.

– Ни в коем случае! – категорически возразил он. И принялся также горячо объяснять, что, пока эффект литературного бесстыдства, приданный нам Агатой и Кристиной, еще витает в мозгах, пока мы готовы позволить себе все, что придет в голову, нельзя бросать! Иначе скепсис возьмет свое, и мы (особенно я!) опять примемся сомневаться во всем.

– Ладно, – уступил я, потому что подумал, что возможно, именно так Дойл и пишет. Поскольку рассказ в отличие от романа проживает короткую жизнь, логично допустить, что секрет особенной яркости и живости творений Дойла таится в одном единственном подходе, за который он успевает начать, развить и завершить задуманное. Этот краткий выплеск энергии – самое ценное и искреннее, как первое верное впечатление от увиденного. Следующие попытки, особенно с намерением улучшить, будут только извращать саму суть новеллы.

– Не кажется ли вам, Холмс, что пора бы уже нам приступить к дому? – спросил я.

– Например?

– Например, проникнуть в него?

– При условии, что внутри куда ужаснее, чем на лужайке, иначе накал, созданный нами вначале, сразу же спадет. – Холмс в задумчивости повертел смычком скрипки, которым еще несколько минут назад размахивал словно шпагой, когда рождалось описание его схватки с гепардом. – Чем бы таким наполнить жалкие три комнаты Сток-Морана, чтобы читателя била неослабевающая дрожь от каждой строчки?

– Ну как же! Там уже есть змея, – напомнил я. – Правда, одной гадины для повелителя змей маловато. «Повелитель змеи» как-то не звучит.

– Верно, Ватсон! – с одобрением отозвался Холмс и похлопал меня смычком по плечу. – Превратим комнату доктора в серпентарий!

– А что это?

– Нечто вроде оранжереи, только вместо горшков с цветами целые гроздья змей, беспорядочно развешенные повсюду.

– Вот это да! – поежился я. – Зачем же это сделано?

– Чтобы никто не вмешался и не спас мисс Стоунер от беды. Этакий живой щит из рептилий.

– И все ядовитые?

– Конечно! Хотя нет. Яд подразумевает схватку настолько быструю, что невозможно использовать прием нагнетания ужаса. Больше подойдет удав, усиливающий хватку постепенно, со смакованием. Выдавливающий глаза из глазниц, барабанные перепонки из ушей и даже волосы из черепа…

– Вы хотите, чтобы половина читателей получила разрыв сердца, так и не узнав, спасли ли мы мисс Стоунер от беды?! – простонал я.

– Громадный питон набрасывается и душит так, что жертвы не могут издать ни малейшего звука, – продолжал смаковать ужасные подробности Холмс в точности, как усиливающий хватку удав, то есть не обращая внимания на мои возмущенные восклицания.

– Понимаю, – догадался я. – Бесшумность?

– Да, Ватсон! Дьявольская находка Ройлотта! – Холмс улыбался так торжествующе и зловеще, будто дьявольская находка принадлежала ему, а не отчиму Элен. Собственно, так и было. – И вот мы в серпентарии.

– В оранжерее для змей?

– Да. И этот жуткий питон набрасывается на нас.

– Сразу на обоих?

– Нет. Сначала на вас. Но я бросаюсь вам на помощь.

– Почему не наоборот, Холмс? – немного уже обиделся я. – Павиан на меня, змея на меня… что же во мне такого антипатичного, что все живое испытывает ко мне такую неприязнь?

– Не в этом дело, Ватсон. Если нападению подвергнусь я, то вы броситесь мне на помощь…

– Разумеется!

– А значит, считай, все пропало, потому что вы же не знаете, как тут можно помочь. Кричать на змею бессмысленно.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Хоть угрожай, хоть взывай к совести, они ничего и слышать не хотят.

– То есть?

– То есть они глухие.

– Значит, глухонемые, – поправил я его, потому что, как известно, они и не говорят ничего.

– Пусть так.

– А вы знаете, что делать с глухонемыми змеями?

– Еще бы! Вот послушайте, какой остроумный способ спасения пришел мне в голову. Пока питон не успел обвить вас, я бросаюсь вперед него и плотно прижимаюсь к вам всем телом. Мы стоим нос к носу, и змея теперь уже вынуждена опоясывать своим смертельным кольцом нас обоих.

– То есть мы как один очень толстый человек?

– Да, весьма упитанный, и удаву требуется больше сил, чтобы сладить с таким сдвоенным телом. Он теперь обвивает большую поверхность при своих неизменных возможностях. Обвивает по окружности, и ее длина, как известно, зависит от диаметра, который я, присоединившись к вам, удвоил. Далее мы, упершись руками друг другу в грудь, начинаем взаимное отталкиванье. Я – от вас, вы – от меня. И мы разрываем сжимающее нас кольцо.

– А если удав не уступит?

– Тогда он растянется. Всякое тело, растягиваясь утоняется, ведь объем не может измениться. Удав, чтобы не стать совсем тоненьким и неубедительным ремешком, предпочтет размотаться и убраться.

Я представил себе такую картину и согласился, что этот эпизод можно очень захватывающе подать. Но Холмс не унимался, так как желал развить роль питона и продлить наше с ним сюжетное соприкосновение, выжимая побольше выгоды для наших героических образов.

– Понимаете, Ватсон, следует помнить, что мы забрались на чужую территорию. Как ни крути, дело подсудное, поэтому в наших интересах всячески изыскивать возможности выражения нашего благородства и гуманизма не только по отношению к женщине, но даже к непримиримому врагу. Чтобы не оставалось сомнений в том, что, не прокрадись мы туда, Ройлотту без нас пришлось бы тем более несладко.

– То есть? – слегка опешил я от такого довода.

– Да – мы пришли с целью сорвать его ужасные планы, да – в итоге он оказался мертв, но если бы не все эти напасти, ему бы еще больше не поздоровилось.

– Каким образом?

– Над этим мы еще подумаем. А пока мы вырвались из хватки гигантского гада. Что дальше? На шум борьбы прибегают слуги вместе с хозяином.

– Там не было слуг, Холмс.

– Зато там были цыгане! – быстро нашелся Холмс. – Лучше сообщников злодея не найти! Итак, на шум борьбы…

– Но вы же сказали, что питон убивает бесшумно!

– Питон – да! А сама борьба – другое дело. Вы, когда пытались отталкиваться от меня по моему методу…

– Значит, дело опять во мне? – поинтересовался я с плохо скрываемым неудовольствием. – Что я натворил на сей раз?! С оглушительным треском оторвал вам пуговицу с сюртука?

– Ладно, оставим это. Я же говорил, там полно других змей. Все они пришли в страшное возбуждение от нашей схватки.

– Подняли галдеж, как грачи? – догадался я. – Подбадривали своего и сбрасывали хвостами горшки нам на головы?

– Какие горшки?!

– Оранжерейные.

– Оставьте уже в покое…

– Простите, Холмс, я забыл, что это не совсем… Прошу вас, продолжайте.

– Слушайте дальше. Питон впервые не смог выполнить возложенную на него миссию. То ли будучи не в силах снести такое унижение, то ли от неутоленной злобы он бросился на Ройлотта, и я был вынужден снова устремиться на помощь.

– Питону? – предположил я, держа в уме наши принципиальные разногласия с доктором.

– Нет, вы снова не поняли. Наше человеколюбие никак не искоренить. Мы знаем, что доктор Ройлотт отъявленный мерзавец. Но мы желаем привлечь его к ответу по закону, и мы… вернее, я ничего не могу с собой поделать – в ситуации, когда чудовище подбирается к человеку, я устремляюсь спасать человека. Даже такого.

– Но ведь я теперь тоже знаю, как это делается, – с горечью произнес я.

– Правильно! Вы, Ватсон, тоже не отстаете. Мы вместе прижимаемся к Ройлотту. Змея понимает, что с еще более тучным человеком ей тем паче не совладать, и снова убирается восвояси. Мы спасли жизнь убийце, но ему неведомо чувство благодарности. Он оправился от испуга и кричит другим дрессированным гадам, то есть цыганам, чтобы те разделались с нами. В ответ, отбиваясь, мы начинаем швыряться в них горшками…

– Вы же сами сказали…

– Тьфу ты! Запутали вы меня своей оранжереей. Тогда по-другому…

В итоге вышло так, что сцена бойни в серпентарии явилась ослепительным венцом нашего творения, апофеозом леденящей душу готики и захватывающего авантюрно-приключенческого действа. Чего только в нее не уместилось! К каким только хитроумным уловкам мы ни прибегали, чтобы отбить яростную атаку подручных Ройлотта! Растянув питона за концы (мне достался хвост, а Холмс держал громадную гадину за уши, чтобы тот не достал его своими ужасными зубами), мы набрасывали его на наших противников, словно гигантское лассо или сеть, чем сбивали их с ног. Некоторое время, благодаря этому способу, мы держались, но вскоре наши недруги приспособились и начали перебрасываться с нами удавом словно теннисным мячиком. Оттого, что нас было гораздо меньше, это утомительное занятие сказалось на нашей бодрости. Силы стали нас покидать, и наши враги начали нас одолевать. С каждым следующим обменом ударами «наш» питон летел в их сторону все медленнее и бухался на пол где-то посреди меж нами и нашими врагами, тогда как «их» питон раз за разом повергал нас ниц. Даже просто оторвать гадину от пола и раскачать ее занимало все больше времени, что опять же давало врагам драгоценную передышку. В самый отчаянный момент, когда наша гибель казалась неизбежной, Холмс пронзительно выкрикнул какое-то странное слово, вернее даже звук, похожий на чих. Оказалось, что он подобно Маугли умел говорить на языке животных (признаться, мы не избежали влияния столь популярного в последнее время мистера Киплинга с его великолепной «Книгой джунглей»), и все чешуйчатые, позабыв о неприязни к нам, бросились нас спасать. Они прыгали на наших недругов, обвивали им ноги, щекотали их до истерического смеха, забираясь за шиворот, кусались, плевались и били их хвостами.

Наконец, в разгаре всеобщей свалки, когда все представители рода человеческого, что там находились, переплелись с пресмыкающимися в гигантский кусок слипшейся овсянки, дверь распахнулась, и на пороге возникла она…

– Холмс, – прошептал я завороженный, вцепившись пальцами в клавиши «Ремингтона», – Она… это Элен? То есть миссис Армитедж? То есть мисс Стоунер?

– Конечно! Должны же мы свалить на нее всю вину за происшедшее.

– А что она там забыла в оранжерее… в оранжерее для змей? Тоже решила нам помочь?

– Естественно. Мы – ей, а она соответственно – нам. Давайте прикинем. Значит, во-первых, в своей комнате она никак не могла уснуть.

– Бессонница?

– Возможно, не без этого. Но кроме того ей довольно сильно мешал тот шум, что мы с Ройлоттом подняли в его серпентарной комнате. Закройте глаза и вообразите себе эту картину, Ватсон!

Я закрыл и вообразил. То, что я разглядел в темноте (зажженный свет в сюжете не промелькнул ни разу), действительно впечатляло. Получается, Элен устала дожидаться, когда все эти цыгане перестанут вопить, и с усиливающимся раздражением отправилась навстречу беспорядочным крикам и грохоту, с которым гигантская рептилия всякий раз шлепалась на пол. Едва она возникла на пороге с чем-то внушительным в маленькой, но твердой руке, все замерли – даже гады, и уставились на нее. Занесенная для удара дубинка в цыганской лапе, разинутая наизнанку пасть со смертоносным жалом, вытянувшееся темной струной змеиное тело в броске – все застыло в том положении, в котором было застигнуто ее внезапным появлением, словно на фотографии, запечатлевшей несущуюся сцену. Ройлотт, избегавший участия в столкновении и руководивший цыганами со стороны, оказался прямо перед нею.

– И вот, Ватсон, – оторвал меня от этого завораживающего видения Холмс, – представьте себе, как в наступившей мертвой тишине звучит та самая ее фраза…

– Какая? – произнес я дрожа всем телом.

– Вот и подумайте, какая. В этом звенящем от напряжения месте очень важно не смазать финал, так что от этой фразы зависит едва ли не все. Это ее прелюдия к возмездию. Совсем краткий монолог, предваряющий расплату за многочисленные злодеяния. Эта фраза должна выстрелить как из ружья. Читатель вздрогнет и сожмется всем существом уже от этих бьющих наотмашь слов, а затем – Бац! Трах! Бух! Шлёп! – возмездие свершилось! Кара пала на голову убийцы! Давайте подумаем, что же такое она выкрикнет или, напротив, произнесет негромко, но четко с ледяным спокойствием.

– Это зависит от того, что представляет собой то самое внушительное в ее твердой руке.

– Допустим, подсвечник на шесть свечей.

– Ого!

– Устраивает?

– Еще бы!

– Ну и…?

– «Получай подсвечником!» – предложил я, держа в уме, что Элен, будучи натурой лаконичной, вряд ли станет в такой момент уточнять, что он на шесть свечей. Однако даже такой смягченный вариант не очень-то подходил ей. За все время нашего знакомства она никогда не произносила даже и близко чего-то подобного. Впрочем, справедливости ради следует признать, что серьезных поводов приложиться подсвечником к кому-нибудь в Сток-Моране при мне не возникало.

– А если это револьвер? – произвел замену Холмс. Мой вариант, по-видимому, навел его на мысль, что эффектных фраз насчет подсвечника в природе не существует. – Только учтите, эта фраза должна быть короткой, потому что нельзя же говорить длинно, иначе отберут оружие. И в то же время, она должна все объяснять. Это возмездие, не забудьте.

– Умри, подлый старикан!

– Мимо.

– Гореть тебе в аду, старый осел! – подкорректировал я.

– Какой же он осел? Он умный и хитрый, в этом-то и угроза, исходящая от него.

– Проваливай в преисподнюю, мерзкий старикашечка!

– Что вы так вцепились в его возраст? – удивился Холмс. – Доживите до его лет сначала.

– Тебе не причинить больше страданий ни одной несчастной душе на этом свете, как бы ты ни пытался, потому что…

– Затянуто. Ройлотту надоест, и он, не дослушав, отправится спать. Не забывайте, стояла глубокая ночь…

У нас уже тоже давно стояла глубокая ночь. Минуло уже много часов с тех пор, как Элен покинула нас, а мы все работали и работали. Я завелся не на шутку, раскраснелся, отшвырнул воротничок, выкрикивал фразы и вообще ни за что не хотел отставать в поиске идей и всего прочего. Если не сам рассказ, то уж процесс его сочинения мне точно нравился все больше и больше. В написанное же я заглядывать побаивался. Боялся, что мне так все понравится, что со мною что-нибудь случится. Или что я зашвырну совсем еще свежее произведение в камин, и Холмс не сумеет меня остановить.

Уже не только давно стемнело, но и приготовилось светать, и миссис Хадсон в немного примятом чепце и с оттиском подушки на щеке несколько раз заглядывала к нам справиться насчет наших предпочтений то ли к ужину, то ли к завтраку, а мы только отмахивались нетерпеливо, кричали, чтобы она закрыла дверь, и все писали и писали, и мне все нравилось и нравилось… В итоге, собравшись с духом и перечитав все целиком от начала и до конца, я пришел в ужас. Нет, такое отправлять нельзя. Ни в «Стрэнд», ни куда бы то ни было еще. Детей это перепугает до смерти, а взрослые от хохота закатятся куда-нибудь за мебель. Такое совмещение стилей недопустимо. Что-то надо делать, как-то остановить Холмса с его творческим порывом. В итоге он сам собой то ли выдохся, то ли иссяк, и мы взялись придумывать название. По мысли Холмса заголовок должен был намекать на возмездие, справедливую кару, постигшую злодея. Были перепробованы «Раздавленная гадина», «Вырванное жало скорпиона» и тому подобные вещи, но Холмсу более всего понравился «Страшный конец ужасного удава» (или наоборот ужасный у страшного, не помню).

– Чем же он страшный? Хвост как хвост, – недоумевал я, тем более, что совсем недавно сам же, пусть и в рассказе, держался за это место.

– Причем здесь хвост?! Конец – это итог! Судьба, если хотите. Ужасный удав, это не удав, хоть он и есть в рассказе. Это сам Ройлотт! Своим удушающим коварством он уподобился удаву, и его постиг такой вот конец.

Вот, собственно, я и рассказал про продолжение, потому что на этом тогда все и закончилось. Естественно, никуда я свой рассказ не послал, хотя мое мнение о нем постоянно менялось. Иногда в очень хорошем настроении мне даже удавалось внушить себе, что в смысле раскованности и изобретательности он очень даже ничего.