Читать книгу Уроки французского - - Страница 3

Школа была похожа на замок из старых европейских легенд. Фасад школы был выполнен из светлого песчаника, украшен высокими арочными окнами с резными гранитными наличниками. Каждый завиток орнамента казался живым – то ли от игры солнечных бликов, то ли от мастерства забытых ныне ремесленников.

На дверных створках находились барельефы со львами, чьи величественные гривы плавно переходили в виноградные гроздья, создавая впечатление, что эти могучие создания охраняют знания. Львиные лапы не сжимали добычу, а бережно держали свитки, олицетворяя мудрость и жажду познания. Над входом, как знак гордости и традиций, красовался девиз школы: "Scientia et Honor" ("Наука и честь"), выполненный в элегантном готическом шрифте, который придавал всему облику здания торжественность и некую значимость.

У парадных ворот школы, обрамлённых каменными пилонами, гордо развевался национальный триколор, а рядом на полированной гранитной плите золотом сияла надпись: "Основано в 1889 году".

Также у входа висела мемориальная табличка со скромной гравировкой: "Шарль Лефевр – преподаватель литературы, доброволец Великой войны. Пал при Марне в 1914 году, прикрыв отход своего взвода. Посмертно награждён Орденом Почётного легиона".

Среди преподавателей ходила легенда, будто в библиотеке до сих пор стоит его кресло – то самое, в котором он в последний вечер перед отправкой на фронт читал ученикам Достоевского. В дни школьных праздников кто-то неизменно кладёт на подоконник его бывшего кабинета веточку лаванды – скромную дань человеку, чьё имя стало символом чести для поколений учеников.

К нашему приходу одежда Мадлен уже почти высохла – лишь отдельные пятна влаги напоминали о недавнем дожде. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом поддалась под нашим совместным напором, впуская нас в прохладный полумрак школьного холла.

Тишина была настолько глубокая, что слышалось эхо наших шагов по каменным плитам. Перемена закончилась, и длинные коридоры, обычно наполненные учениками, теперь пустовали.

– Эй, Матисс, снова опоздал! – Я обернулся – это был охранник дядюшка Вева.

Он восседал на своём привычном месте у стойки.

Дядюшка Вева был добрым и отзывчивым, и его любили как дети, так и учителя. Худощавое телосложение и кепка, прикрывающая лысину, придавали ему вид человека, который много лет трудится на одном месте. Между переменами он часто смотрел телевизор или читал газеты, погружаясь в мир новостей и развлечений.

Мадлен мгновенно сложила ладони в изящном жесте, напоминающем моление: – Простите нас, месье Вева! Это целиком моя вина.

Её голос звенел такой искренностью, что даже Вева, казалось, смягчился. Я поспешно кивнул, добавляя: – Мы опоздали буквально на пять минуточек…

Дядюшка Вева закатил глаза так выразительно, что морщины на лбу разгладились. Его вздох был очень глубоким. Но вздыхал он не просто так: я часто опаздывал и иногда пропускал уроки, хотя мои оценки были выше среднего. Мне больше нравилось готовиться дома, в тишине, где я мог сосредоточиться на своих мыслях.

– Эх, молодежь, проходите, – пробурчал он, делая пометку в журнале. – Но, если месье Дюбуа спросит, я ему всё доложу.

Дюбуа был нашим классным руководителем, и, честно говоря, он не очень хорошо ко мне относился. Иногда мне казалось, что он просто меня ненавидел. Он занижал мне оценки, постоянно вызывал на уроках, а когда мы писали контрольные, стоял у меня за спиной, как тень. Его жесткий контроль вывел моё искусство списывания по французскому на совершенно новый уровень.

Когда я сдавал ему работы, он просто не мог поверить в их правильность и в то, что я писал их сам. Его гневные крики о том, что я не могу так писать, звучали как приговор. И в этом была его правда – я действительно делал множество ошибок. Каждый раз, когда я получал свою работу обратно, я чувствовал, как его недовольство давит на меня, и это лишь усиливало моё желание доказать, что я способен на большее.

Пройдя на цыпочках по коридору, мы подошли к двери нашего класса. Внутри царила лёгкая суматоха: кто-то болтал на задней парте, кто-то залипал в телефон, а кто-то поддерживал разговор с учительницей. Клер Дюпон, наша преподавательница по гражданско-нравственному воспитанию, была в центре внимания. Она всегда была миловидной и дружелюбной, и её поддержка вдохновляла нас на новые начинания. Когда Дюпон начинала рассказывать о какой-то теме, она словно наполнялась энергией, и её увлекательный стиль преподавания увлекал почти всех учеников. Ко мне она относилась особенно хорошо, возможно, даже как к сыну. Эта забота и внимание придавали мне уверенности. Я даже задумывался о том, чтобы иногда приходить в школу после выпускного, просто чтобы послушать её уроки.

Мы замерли у двери, обмениваясь нервными взглядами. Мадлен прижала палец к губам, её глаза блестели от азарта – опоздание превращалось в маленькое приключение. Я осторожно нажал на ручку, и дверь со скрипом приоткрылась.

– Ах, вот и наши заплутавшие души! – раздался мелодичный голос мадам Дюпон.

Она стояла у доски с мелом в пальцах, на тёмной поверхности доски виднелись узоры из дат и имён. Её седые волосы, собранные в небрежный пучок, светились серебристыми бликами, а в уголках глаз проступили лучики морщин.

– Входите же, не стесняйтесь, – она сделала широкий жест рукой, будто приглашала нас не в класс, а на званый ужин. – Мы как раз обсуждаем влияние Просвещения на современную политику. Ваше мнение, Матисс, будет особенно ценным.

В классе захихикали. Кто-то шумно передвинул стул, кто-то шепнул: "Опять пронесло". Мадлен, покраснев, прокралась к нашей парте, а я застрял в дверном проёме под пристальным, но добрым взглядом мадам Дюпон.

– Вы ведь подготовили доклад о Вольтере, не так ли? – в её голосе звучала игривая нота.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Доклад… чёрт, я же обещал…

– Конечно, – вдруг раздался голос Мадлен, – он вчера мне его зачитывал. Целых два часа! – Она вытащила из портфеля аккуратно сложенные листы и торжественно протянула мне.

Мадам Дюпон подняла бровь, её губы дрогнули в сдерживаемой улыбке.

– Ну что ж, – она кивнула к доске, – тогда вам слово, Матисс Леруа.

Класс разразился смехом, а я, поймав взгляд Мадлен, понял: этот день запомнится мне не опозданием.

Я медленно подошёл к доске, ощущая на себе десятки любопытных взглядов. Ладони слегка дрожали, но, встретившись глазами с мадам Дюпон, я вдруг почувствовал странное спокойствие. Её чуть заметный кивок словно говорил: "Ты справишься», и это дало мне невиданный прилив энергии.

– Месье Вольтер, – начал я, нарочито торжественно, вызывая новый смешок в классе, – однажды сказал: "Мыслить самостоятельно – вот настоящая революция".

Я отложил бумаги в сторону. Зачем читать по листу, если эти идеи уже давно живут у меня в голове?

– Представьте Францию XVIII века, – мой голос зазвучал увереннее, руки сами собой начали рисовать в воздухе образы. – Представьте салоны, где при свечах спорят о свободе, равенстве, прогрессе. Где аббаты и маркизы, философы и куртизанки – все вдруг осознали: мир не дан нам раз и навсегда. Его можно пересобрать, как часовой механизм.

В классе воцарилась тишина. Даже заядлые болтуны на задних партах отвлеклись от телефонов.

– Вольтер не просто писал пьесы, – я прошёлся вдоль рядов, ловя их взгляды. – Он создавал оружие. Его слова – как шпаги: острые, блестящие, смертоносные. Одна фраза в "Философских письмах" могла отправить книгу в костёр, а автора – в Бастилию.

Мадлен сидела, подперев ладонью подбородок, её губы тронула улыбка.

– Но самое революционное, – я понизил голос, заставляя класс невольно притихнуть ещё больше, – это идея, что каждый из нас – не винтик, а часовщик своей судьбы. Что короли и церковь – не боги, а просто плохо сделанные механизмы, которые можно… пересобрать.

Последнее слово повисло в воздухе, как вызов.

Мадам Дюпон медленно хлопала в ладони, её глаза блестели: – Вот что значит понять дух эпохи. Месье Вольтер был бы вами доволен.

Я не смог сдержать улыбки от слов мадам Дюпон – её одобрение всегда согревало меня изнутри. Вернувшись на место, я поймал восхищённый взгляд Мадлен.

– Это было потрясающе! – прошептала она, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовал лёгкий аромат её шампуня. – Хотя я уверена, ты бы мог говорить об этом часами. – Её подмигивание и внезапно вспыхнувший румянец заставили моё сердце учащённо забиться.

Остаток урока пролетел незаметно. Мадам Дюпон, как всегда, завораживала – её рассказы о философах Просвещения превращались в настоящие театральные представления, где она играла все роли сразу.

Когда прозвенел звонок, Мадлен сразу же достала телефон. Я украдкой наблюдал, как её пальцы быстро набирают номер.

– Камиль! – её лицо мгновенно озарилось улыбкой, но в глазах читалась какая-то натянутость.

На экране появилось лицо парня – тёмные вьющиеся волосы, резкие скулы и глубоко посаженные глаза. Он что-то говорил, аккомпанируя себе на гитаре, когда Мадлен неожиданно развернула камеру:

– Посмотри, кто со мной!

Я поспешно помахал рукой, чувствуя себя неловко от внезапного вторжения в их разговор. После короткой беседы экран погас, и вместе с ним потухла и сама Мадлен. Её плечи опустились, а в уголках губ затаилась грусть.

– Что-то не так? – осторожно спросил я.

Она долго смотрела в окно, где по стеклу струились дождевые капли.

– Мы не виделись год, – наконец произнесла она, играя прядью волос. – Раньше он звонил три раза в день. Сейчас… иногда раз в неделю. Вчера я узнала, что он записался в университетский хор. С солисткой. – Её голос дрогнул на последнем слове.

Я молча обнял её за плечи, чувствуя, как она слегка дрожит. В голове метались десятки фраз утешения, но все они казались фальшивыми.

– Как вы… – я осторожно начал, – вообще познакомились?

Тень улыбки скользнула по её лицу:

– В летнем лагере. Мне было пятнадцать, и я боялась прыгать с вышки…

В коридоре внезапно раздались шаги – тяжёлые, мерные. Я узнал их сразу, ещё до того, как в дверях появилась высокая фигура в строгом костюме.

– Месье Дюбуа, – прошептала Мадлен, быстро вытирая ладонью глаза.

Учитель французского остановился перед нами, его острый взгляд скользнул по моим рукам, всё ещё лежавших на плечах Мадлен.

– Мадемуазель Лефевр, – его голос звучал неожиданно мягко, – вам требуется медицинская помощь?

Мадлен быстро выпрямилась, отстраняясь от моего прикосновения.

– Нет, месье, всё в порядке, – её голос прозвучал неестественно бодро.

Дюбуа замер, изучая нас. Его взгляд – холодный и оценивающий – скользнул по её заплаканным ресницам, затем перешёл на меня. В классе внезапно стало тихо, будто даже воздух застыл в ожидании.

– Матисс, – он произнёс моё имя так, словно это был диагноз. – Кабинет директора. Сейчас.

Я встал, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Мадлен резко подняла голову:

– Но это я…

– Мадемуазель Лефевр, – Дюбуа перебил её, не повышая голоса, – у нас правила. Опоздания, пропуски, неуместное поведение… – Его взгляд намеренно остановился на моей руке, которая только что лежала на её плече. – Всё это имеет последствия.

В коридоре за его спиной мелькнули любопытные лица – новость о том, что "Дюбуа снова достал Матисса", уже разлеталась по школе.

– Идите, – сказал он, отступая к двери.

Я сделал шаг вперёд, но Мадлен вдруг вскочила, опрокинув стул.

– Нет! – её крик эхом отозвался в классе. – Если он идёт к директору, то и я тоже. Потому что я тоже опоздала.

Дюбуа приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то неожиданное – может, уважение, может, раздражение.

– Как пожелаете, – он развернулся и вышел, даже не проверив, идём ли мы за ним.

Мадлен схватила меня за руку.

– Прости, – прошептала она. – Но я не дам ему снова тебя…

Я перебил её, сжимая её пальцы в ответ:

– Ничего. Вместе хоть к директору, хоть в ад.

Мы шагнули в коридор, где уже собралась толпа зевак. Где-то впереди, чётко отбивая шаги, удалялся Дюбуа. А за спиной – приглушённые голоса:

– Они что, вместе теперь? – Спорим, Матисса выгонят? – Да он же её защищает…

Мы шли по коридору, и с каждым шагом моя рука всё крепче сжимала пальцы Мадлен. Её ладонь была удивительно тёплой, несмотря на дрожь, пробегавшую по её пальцам. Дюбуа шагал впереди, его тень растягивалась по стенам, как предупреждение.

– Ты уверена, что хочешь идти со мной? – шёпотом спросил я, замедляя шаг. – Директор… он не самый приятный собеседник.

Мадлен лишь твёрже сжала мою руку в ответ: – Если он решил тебя наказать за мои слёзы и наше опоздание, то я как минимум должна это видеть.

Мы подошли к массивной двери с табличкой "Директор". Дюбуа уже ждал, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по нашим сплетённым пальцам, и тонкие губы искривились в едва заметной усмешке.

– Заходите, – он распахнул дверь, пропуская нас внутрь.

Кабинет встретил нас запахом дерева и лака. За огромным дубовым столом сидел директор Бушар – грузный мужчина с седеющими висками и пронзительным взглядом. Он отложил папку, увидев нас, и тяжёлые складки на его лбу углубились.

– Опять проблемы, Матисс? – его голос звучал устало. – Месье Дюбуа, в чём на этот раз?

Дюбуа закрыл дверь с тихим щелчком, который почему-то прозвучал громче любого крика.

– Неподобающее поведение. Опоздание. И.… – он сделал паузу, – попытка утешить мадемуазель Лефевр в весьма сомнительной манере.

Я почувствовал, как Мадлен замерла рядом. Её дыхание участилось.

– Это ложь! – она вырвала руку и шагнула вперёд. – Матисс просто…

– Мадемуазель, – директор поднял ладонь, останавливая её. – Давайте по порядку. Матисс, твоя версия?

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, но тут дверь кабинета резко распахнулась. В проёме стояла мадам Дюпон, её обычно аккуратная причёска слегка растрепалась, а на щеках играл румянец.

– Прошу прощения за вторжение, – её голос дрожал от сдержанных эмоций. – Но я не могу позволить, чтобы этих детей наказали за человечность.

Директор медленно поднялся из-за стола. В кабинете повисло напряжённое молчание. Дюбуа стоял неподвижно, но я заметил, как сжалась его челюсть.

– Клер, – директор произнёс её имя с неожиданной мягкостью. – Объяснись.

Мадам Дюпон подошла к Мадлен и положила руку ей на плечо:

– Сегодня на моём уроке Матисс произнёс одну из лучших речей о Вольтере, что я слышала за 20 лет преподавания. А мадемуазель Лефевр… – она обвела взглядом всех присутствующих, – при всех своих талантах остаётся новенькой, которая скучает по дому. Разве мы не должны поддерживать таких учеников?

Дюбуа резко повернулся к окну, его плечи напряглись. Директор вздохнул и опустился в кресло.

– Месье Дюбуа, – он сказал неожиданно спокойно. – Вы действительно считаете, что объятия – это повод для наказания?

– Вы все не понимаете! – его голос впервые за всё время дрогнул. – Этот мальчик… Он…

Директор поднял руку, перебивая его. В кабинете повисла тягостная пауза. Я видел, как мускулы на щеках Дюбуа напряглись, когда он сжал зубы, словно пытаясь удержать слова, рвущиеся наружу.

– Жак, – директор перешел на менее формальный тон, – сейчас не время для этого. Давайте отпустим детей.

Дюбуа лишь резко кивнул, отвернувшись к окну. Его плечи под строгим пиджаком были неестественно напряжены.

Когда мы вышли в коридор, я не сдержался: – Что это, блядь, было? – мои слова гулко разнеслись по пустому коридору.

Мадлен схватила меня за рукав: – Тихо! – она оглянулась на закрытую дверь кабинета. – Давай просто уйдем. Сейчас.

Из-за закрытой двери раздался громкий крик директора, обращённый к Месье Дюбуа.

– Жак, сколько можно раздувать из мухи слона? Да, Матисс иногда опаздывает на уроки, но его оценки удовлетворительные, и другие учителя относятся к нему хорошо!

Директор продолжал, не обращая внимания на возражения:

– А что касается Мадлен Лефевр, вспомни себя в школьные годы. Она новенькая, ей не хватает друзей. В следующий раз приводи Матисса сюда только тогда, когда он действительно совершит что-то плохое. Всё остальное – это просто детские шалости!

Остаток дня прошел в странной отрешенности. Когда последний звонок наконец прозвенел, мы вышли на улицу, где уже опускались ранние сумерки. Я нес портфель Мадлен, а она держалась за мою руку так крепко, будто боялась, что я исчезну. Ее пальцы были холодными, несмотря на теплый весенний вечер.

У подъезда ее дома Мадлен остановилась: – До понедельника? – в ее голосе слышалась неуверенность.

Я кивнул, но она не отпускала мою руку: – Может, подготовимся к экзаменам в выходные? У меня дома никого не будет.

– Посмотрим, – я постарался, чтобы мой голос звучал нейтрально. – Напишешь в субботу?

Она внезапно обняла меня так сильно, что у меня перехватило дыхание.

Я медленно направился к своему дому, и в нашем дворе меня встретил большой тополь. Когда начиналась весна, я всегда любил любоваться им – его листья становились бронзовыми, и это напоминало мне о том, что жизнь продолжается, несмотря на трудности.

Квартира встретила меня тишиной и темнотой. Родители оставили записку на холодильнике – "Уехали на дачу, вернемся поздно вечером". Я включил компьютер, и синий свет монитора резко высветил лицо в темноте комнаты.

График акций упал на двадцать процентов. Я закрыл глаза, растирая веки пальцами. "Идеально. Просто идеально сука", – прошептал я в пустую квартиру.

Переключившись на учебные материалы, я попытался сосредоточиться на формулах и датах. Но в голове снова и снова всплывало лицо Дюбуа в тот момент, когда его голос дрогнул. Что он хотел сказать?