Читать книгу Уроки французского - - Страница 8

Когда Мадлен проснулась, было уже поздно, и она сразу собралась и ушла домой. На следующий день мы не смогли встретиться: она заболела, и мне пришлось идти в школу одному. Так как ночью шёл дождь, каждый шаг давался с трудом. Отец почти никогда не подвозил меня, поэтому справляться с этими невзгодами приходилось самому.

По пути я думал о Мадлен. О её бледных запястьях с тонкими порезами. Однако мысли сорвались, словно порывы ветра с цепи, и метнулись к той девушке из парка – загадочной, почти нереальной. В груди вспыхнуло тепло, такое резкое, что дыхание перехватило. Я начал судорожно дышать, и, чтобы вернуть контроль над собой, потребовались немалые усилия.

Через какое-то время я уже оказался у школы, стоя рядом с мемориальной табличкой. Взгляд мой задержался на спокойном, безмятежном лице учителя, погибшего много лет назад. Его образ словно напоминал о важности каждого мгновения, после чего я медленно вошёл через главные ворота, готовый встретить новый день.

Уроки пролетели очень быстро, словно в тумане – я почти не вслушивался в объяснения учителя и ощущал себя будто в вакууме, отстранённым от происходящего. Лишь изредка меня выводила из этого полусонного состояния мадам Дюпон – её голос, настойчивый и чёткий, возвращал меня к реальности. Она рассказывала о различных общественных и политических деятелях Франции, их идеях и взглядах. Эти темы не находили отклика в моём сознании, и я не мог сосредоточиться на них.

В основном же я просто смотрел в окно, наблюдая за медленно плывущими облаками, которые казались такими же отстранёнными и недосягаемыми, как и мои мысли. Ветер тихо шевелил ветви деревьев, а солнечный свет мягко играл на их листьях, создавая ощущение спокойствия и умиротворения, резко контрастировавшее с моим внутренним беспокойством.

После уроков я не спеша собрал вещи, попрощался с одноклассниками и вышел во двор. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, и в воздухе витала прохлада приближающегося вечера. Достал телефон, чтобы проверить время, но вместо цифр на экране увидел лишь своё бледное отражение – и вдруг накатило. Тяжёлая, глухая тоска, будто камень на сердце. Не хотелось никуда идти – только сидеть, смотреть на случайных прохожих и растворяться в их безразличной суете.

Ноги сами понесли меня в сторону парка. Я пересёк узкий мостик, под которым с грохотом пролетали электрички, и на мгновение замер, чувствуя, как вибрация от стальных рельсов проходит сквозь тело. Казалось, будто город дышит подо мной – шумно, резко, без остановки.

Главные ворота парка встретили меня тишиной. Здесь, среди старых деревьев, всё было иначе: шелест листьев, далёкий смех детей, запах влажной земли после вчерашнего дождя. И вдруг – воспоминание. Сигаретный дым Мартина, горький и едкий. И… она. Та самая девушка, чей образ не выходил из головы.

Я медленно прошёлся к тому месту, где видел её впервые, остро всматриваясь в каждую тень, в каждый силуэт. Может, поверну за этот поворот – и она будет там? Но аллея была пуста. Лишь ветер кружил опавшие листья у моих ног, словно насмехаясь над моими ожиданиями.

Пришлось признать: её здесь не было. И вряд ли она появится.

Прогулка затянулась. Я бродил по дорожкам, слушал, как шепчутся листья, наблюдал, как последние лучи солнца пробиваются сквозь кроны деревьев. Но чем дольше я шёл, тем сильнее чувствовал пустоту. Телефон, на который я в отчаянии взглянул ещё раз, на этот раз не включился – севшая батарея окончательно отрезала меня от внешнего мира.

Оставалось только идти домой. Один на один с воспоминаниями.

Я замер перед дверью, едва подняв руку для стука – сквозь древесину чувствовался глухой гул телевизора. Но едва костяшки пальцев коснулись поверхности, звук резко оборвался. Тишина.

Дверь распахнулась внезапно. Отец стоял на пороге, блокируя проход своим широким силуэтом. Его лицо было неподвижным, но в глазах – та самая опасная ясность, которая всегда предвещала бурю.

– Заходи, – произнёс он ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.

Я скользнул внутрь, сбрасывая куртку. Рука автоматически потянулась к тумбочке, чтобы поставить портфель, но спина напряглась – затылком я чувствовал его взгляд. Он не следил – он изучал. Как хищник, вычисляющий слабость.

– Где ты был? – спросил он слишком спокойно.

– Гулял… – мой голос прозвучал глухо, будто застрял где-то в грудной клетке.

Отец медленно скрестил руки – его пальцы впились в бицепсы, белые от напряжения.

– Я не спрашиваю, чем ты занимался. Где. Ты. Был.

Тишина растянулась. Я сглотнул, но ком в горле не исчез.

– В парке… – прошептал я.

– Почему ты не отвечал? – он сделал шаг вперёд. – Два часа назад звонил. Три раза.

Жар поднялся от живота к горлу, сжимая трахею.

– Телефон сел… – это прозвучало как оправдание, сорвавшееся с моих уст.

Отец резко вдохнул через нос – знакомый предупредительный сигнал.

– Вчера, – он отчеканил, – я чётко сказал: «Завтра в 17:00 будь дома. Мне нужна помощь». Где ты был?

– Ты… ты не говорил… – голос предательски дрогнул.

– ЗАТКНИСЬ!

Его рёв взорвал воздух. Я рефлекторно отпрянул, задев плечом стену.

– Ты ослушался. Ты проигнорировал. А теперь врёшь. – Каждое слово отбивалось молотом. – Завтра никаких парков. Никаких гуляний, ясно?

Его лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал запах кофе и гнева.

– Ясно? – повторил он шёпотом.

Я кивнул. Один раз. Чётко.

Он развернулся и ушёл в гостиную, намеренно оставив дверь распахнутой. Я медленно побрёл в свою комнату, чувствуя, как тяжесть оседает на плечах. Скинув школьную форму, я плюхнулся на кровать и свернулся калачиком, подтянув колени к груди. В этой позе было удивительно спокойно – будто я создал собственный кокон, отгородивший меня от всего мира. Время текло незаметно, пока тишину не нарушил лёгкий стук в дверь.

– Сынок, вставай, поможешь накрыть на стол, – донёсся мамин голос, мягкий, как плед в зимний вечер.

– Хорошо, мамуля, – ответил я, поднимаясь с кровати. Но даже не глядя в зеркало, я знал – по моему лицу читалось всё.

– У тебя всё хорошо? – она прикоснулась к моей щеке, и в её глазах плескалось беспокойство.

– Да, мам, всё отлично, – я сделал над собой усилие и улыбнулся.

Она ответила тёплой улыбкой и оставила лёгкий поцелуй на моей щеке.

На кухне мы работали в тихом тандеме: мама нарезала свежий хлеб, а я разливал по тарелкам ароматное рагу. Когда почти всё было готово, мама позвала:

– Марк, иди кушать!

Отец вошёл в кухню и, прежде чем сесть, полез в ящик за приборами.

– Сын, тебе ложку или вилку? – спросил он небрежно.

– Вилку, пожалуйста, – ответил я.

Он долго копошился в ящике и протянул мне… ложку. Я заметил подмену, но решил не акцентировать внимание – просто начал есть, стараясь не смотреть в его сторону.

– Зачем ты это сделал? – внезапно раздался его голос, резкий, как удар хлыста.

– Что? Я ничего не делал, – опешил я.

– Не ври мне! – он ударил кулаком по столу, заставив задрожать посуду. – Ты подменил вилку на ложку!

– Это твоя ошибка, я ничего не менял! – голос мой дрогнул.

– Сучёнок! Я не могу ошибаться! – он вскочил, указывая на меня дрожащим пальцем. – Это все ты! Это все ты!

Его крики сыпались на меня, как град. Я сидел, сжавшись, пытаясь стать невидимым. Мама не выдержала:

– Марк, ты нормальный? Хватит орать и портить всем ужин!

Я не стал дожидаться продолжения – выскользнул из-за стола и укрылся в комнате. Горячие слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки. В отчаянии я написал Мадлен. Её сообщения, полные заботы и поддержки, стали бальзамом для израненной души. Не помню, когда уснул – только утром обнаружил единственное сообщение от отца: «Прости».