Читать книгу Кости Яви, тени Нави - - Страница 2

Ночь над Гнёздовом стояла душная, липкая. Такая тишина бывает перед грозой, когда воздух тяжелеет и прижимает пыль к дороге. Но грозы не было. Небо висело низким черным покрывалом, сквозь прорехи которого едва сочился мутный свет Луны.

Яровит скользнул через частокол двора, стараясь не звенеть пряжкой пояса. Сапоги мягко ступали по утоптанной тропе, ведущей к реке.

«Нельзя», – стучало в висках отцовское наставление. – «Не чета она нам. Кузнецова дочь, у неё приданое – сундук серебра, а у тебя – горшки битые».

Но сердце Яровита, глупое и горячее, отца не слушало. Оно тянуло его за околицу, к старым, покосившимся ригам, где сушили снопы для обмолота.

Рига стояла на отшибе, черная громадина с провалившейся соломенной крышей, похожая на скелет огромного зверя. Здесь пахло прелым зерном, пылью и сухой травой.

В темноте белело пятно. Яровит ускорил шаг, чувствуя, как внутри расплывается тепло.

– Весняна!

Девушка отделилась от тени. На ней была простая рубаха, расшитая красными петухами по вороту – оберегами от сглаза. Коса, толстая, цвета спелой пшеницы, была перекинута через плечо. Она шагнула к нему, и Яровит обнял её, зарываясь лицом в волосы. Пахла она дымком и яблоками.

– Думала, не придешь, – шепнула она. Её голос дрожал, и Яровит ощутил, как напряжено её тело в его руках.

– Чтоб я да не пришел? – он попытался улыбнуться, гладя её по плечам. – Отец запер двери, пришлось через клеть лезть. А твой кузнец? Спит?

Весняна не улыбнулась. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. В лунном свете лицо её казалось бледным, заострившимся. В больших серых глазах плескался страх, древний и безотчетный.

– Спит отец. Напился хмельного. Говорит, устал ковать, руки болят, будто железо само из клещей рвется… Яр, страшно мне.

Яровит нахмурился.

– Чего бояться? Разбойников? Так княжья дружина нынче по тракту рыщет…

– Не людей, – перебила она, прижимаясь к нему всем телом, словно ища защиты от темноты вокруг. – Слушай.

Яровит замер, обратившись в слух.

Смоленск спал. Днепр тихо плескался о борта дракаров. Где-то скрипнула калитка.

– Ничего не слышу.

– Вот именно, – прошептала Весняна. – Птицы. Где коростели? Где соловьи у заводи? Три ночи уже, Яр. Как солнце сядет – лес будто вымирает. Ни писка, ни шороха.

Яровит огляделся. И правда. Обычно кусты у реки звенели от птичьего гомона и сверчков. Сейчас тишина стояла ватная, мертвая. Будто кто-то накрыл мир подушкой.

Вдалеке, со стороны псарни у княжьего двора, донесся вой. Тоскливый, долгий, переходящий в визг.

– Псы с ума сходят, – сказала Весняна, вздрагивая. – Бабка Лукерья сказывает, чуют они Погост. Земля, говорит, сыростью дыхнула.

– Бабьи сказки, – Яровит поцеловал её в холодный лоб, пытаясь отогнать дурное. – Лукерья твоя из ума выжила. Может, волк близко к посаду подошел, вот псы и бесятся.

– Волк? – Весняна посмотрела через его плечо в темноту за рекой. – Волков псы лают. Яростно, зло. А так они воют, когда… когда покойника из избы выносят.

Ветер с реки дунул холодом. По спине Яровита пробежали мурашки. Ему стало неуютно. Тишина вдруг показалась ему не мирной, а выжидающей. Словно тьма в риге затаила дыхание и слушала их.

Он полез за пазуху и достал маленькую вещицу.

– Гляди, что я сделал.

Это были бусы. Он лепил их три дня. Каждая бусина – из особой белой глины, обожженная дважды, расписанная черничным соком: синие спирали на белом фоне. Знак бесконечности жизни.

Весняна охнула, её глаза загорелись. Страх на миг отступил.

– Яр… это мне? Красота какая… Отец убьет, если увидит.

– Носи под рубахой. У сердца. – Он надел нитку ей на шею. Глина была теплой от его тела. – Пока я глину мну, я тебя помню. Это оберег мой. Пусть хранит тебя, пока мы… пока я не скоплю на выкуп.

Весняна сжала бусы в кулачке.

– Ты хороший, Яр. Только… пообещай мне. Не ходи за реку один. Не ходи к курганам. Мне сон снился.

– Какой?

– Будто идешь ты по полю, а трава не зеленая, а серая. И я тебя зову, зову… а у меня рта нет. И у тебя глаз нет. Только глина в глазницах.

Она всхлипнула. Яровит крепко прижал её к себе, целуя в губы, жадно, отчаянно, пытаясь перебить вкус её страха вкусом жизни.

– Сон это морок. Мара балует. Все будет хорошо, лада моя. Вот сдам варягам партию посуды, куплю серебряное кольцо, и пойду к кузнецу в ноги падать. Пусть хоть кувалдой бьет, не отступлюсь.

Они стояли, обнявшись, посреди древней тишины. Два теплых огонька жизни во тьме, которая уже начала сгущаться.

За стеной риги что-то хрустнуло. Звук был сухой, будто сломалась кость.

Весняна вздрогнула и отпрянула.

– Пора мне. Если отец проснется и увидит пустую лавку…

– Беги, – шепнул Яровит. – Я подожду, пока ты в калитку войдешь.

Она убегала легкой тенью, светлая коса мелькала во мраке. Яровит смотрел ей вслед, сжимая кулаки.

Странное чувство тревоги, посеянное её словами, не отпускало.

«Птицы умолкли», – подумал он. – «Птицы улетают перед пожаром».

Он вышел из риги и посмотрел в сторону далекого черного леса, где возвышались древние могильные холмы – курганы. Над лесом не было видно звезд. Темнота там была плотнее, гуще. И Яровиту на миг показалось, что эта темнота шевелится, медленно, как смола, перетекая ближе к спящим домам.